— Не верю своим глазам и ушам! — Уайт обменялся изумлённым взглядом с Элом Райсом. — Эл, — он кивнул на дверь, — не будете ли вы добры—
Не так… Что-то было ужасно не так… Лицо Райса вытаращилось. Блеск серебра поймал взгляд Уайта. Когда он посмотрел — стремительная дуга была завершена, лезвие пригвоздило его рукав к столу. Две мысли пронеслись в его голове одновременно: как близко прошёл нож… и как важно — насколько чрезвычайно важно — держать мочевой пузырь под контролем…
Он выдернул нож из стола и протянул Франклю — тот начал плакать. Или смеяться. Или что-то между тем и другим. Колени Уайта дрожали, но голос был ровным. — Вы уволены. Прямо сейчас. Уходите. Эл, опустошите его стол, да? И закройте дверь за собой.
Когда он услышал щелчок, он вздохнул.
А потом его мочевой пузырь дал течь.
xviii.
Том принёс четвёртый «Экс» мсьё Виктора — наполовину желая, что не сделал этого. С каждым напитком его вид становился всё более décalissé (потрёпанным). Мсьё Виктор в толстовке и джинсах?
На расстоянии его можно было принять за более маленького, более старого мужчину. Голова опущена, плечи ссутулились — он выглядел как пенсионер за двадцать дней до следующего чека. У него был обычный столик — блокнот перед ним, как всегда. Но сегодня был вторник, и что-то было не так. Том подошёл тихо, тронул выступ одного плеча. — Всё хорошо, мсьё. Хорошо. — Том решил, что почувствовал отклик. Поэтому сжал.
— О, Том, les enfants…
— Знаю.
Взгляд мсьё Виктора был направлен на единственную запись в кожаном блокноте. Том чуть наклонился вперёд, массируя, пока читал:
xix.
1967… Я был там…
Глаза Виктора были сосредоточены на большом экране в разуме. Воспоминания о молодом себе, в другой стране, заполняли белые клетки экрана, пока намёки на другого дремали в чередующихся клетках. По мере того как он смотрел, экран подразделялся — от мини-клеток до микро-клеток. Ряд за рядом потерянных детей возвращался домой.
1967. В студенческом союзе. Я всё ещё носил обед в пакете внутри своего пластикового портфеля. Жил дома. Носил рубашки «Эрроу». Имел лучшие оценки в классе. На этом слайде — я грызу стебель сельдерея и читаю «Как избежать завещания» Нормана Дейси. Рядом хиппи перебирает гитару, и толпа начинает петь о мандариновых деревьях и небесах из мармелада. Блондинка в красной футболке «Занимайся любовью» смотрит на мою книгу и улыбается. И по дороге на лекцию я думаю: Кто-то должен сказать им… Через два года они будут носить костюмы и умолять жизнь о пощаде…
1967. Куда бы я ни шёл — слышу «Битлов», «Стоунз», «Дорз», «Ху». Волшебная музыкальная денежная машина не устаёт перемалывать песни протеста, бунта, мира, любви, дисэстеблишментаризма. Сегодня в союзе я вижу её одну. Она пишет письмо и выглядит совершенно мирно и красиво — с цветастой банданой через лоб. Я мог бы познакомиться с ней сегодня. Мог бы. Я мог бы! Я мог бы опустить монету в музыкальный автомат и поставить «Понедельник, понедельник». Я мог бы снять галстук и начать отращивать волосы. Но мне надо идти… потому что всё это пройдёт…
1967. Я не могу зайти в мужской туалет, чтобы кто-нибудь не насвистывал «Мишель». И кажется, я вижу её повсюду: на дворе, играющей во фрисби, читающей в союзе, смеющейся с хиппи, прогуливающейся по Элмвуд-авеню. И вот однажды тем летом она оказывается рядом со мной во французском 302.
1967. Я занимаюсь с ней репетиторством всё лето. С ней или без неё — мои глаза полны Нэнси. Июнь проходит. Потом июль. И уже август — знойный, налитый — с каких-то тремя неделями до конца. Никто никогда не заботился обо мне так, как, кажется, заботится она. Смеётся над моими шутками. Смотрит мне в глаза сквозь очки. Дразнит меня и говорит, что хотела бы «подключить меня». Сегодня, тянувшись за ручкой, моя рука задевает скат её груди. Она, кажется, не замечает. Если и замечает — не возражает. Но я парализован. Я скован. Прежде чем моргнуть — я знаю, что всё это пройдёт — и я не могу вынести, чтобы меня обманули… даже любовью…
1967. Накануне её выпуска она приглашает меня к себе в квартиру. Большая часть сумок уже упакована. Из верхушки одной коробки торчит ремень одной тай-дай футболки. И в самом слабом из возможных ветерков бусины раскачиваются в дверном проёме, ведущем к её сладкому футону. Она наливает мне вина — «Ну же, это не навредит тебе!» — и прикуривает. На стоящем рядом радио поёт Джим Моррисон. Она тянет меня к себе — легонько, просто потягивая за рукав — и напевает «Зажги мой огонь». И я теряю равновесие — спотыкаясь, рука у неё на бедре, большой палец в дюйме от груди — и всё равно она не движется, она не отступает. И внезапно нет вообще никакого расстояния. Первый робкий поцелуй и несмелое прикосновение становятся всё более страстными. И она отрывается и смеётся — «Вхухуу-уи! Виктор, кто бы мог подумать!» И затем слова, разбивающие моё сердце, — она поднимает меня, потянув за галстук, и отступает, покачиваясь передо мной. «Клянусь богом, Виктор, я думала, ты голубой».