Вдруг, работая только запястьями, Коул с невероятной скоростью щёлкнул битой. Никакого другого способа блокировать — только как Бушет и сделал: рукой. Он взвизгнул. Коул добавил ногой в грудь и хорошо прошёлся по тому же плечу.
— Чёрт! Вот это игра! Лучший вид спорта, какой только есть в какой-либо стране.
Бушет сосредоточился на предплечье. Нерв, кажется, был задет — пальцы начали подёргиваться.
— Готов? Я ещё бью, — сказал Коул. Он вернулся в исходную стойку, бита опущена в обеих руках — внешне беззащитный.
Бушет взял самурайский хват и осторожно закружил. Никакого страха. Никакого плеча. Никакого предплечья. Никакой челюсти. Чистая концентрация на том, как, чёрт возьми, убраться отсюда.
Именно тогда с дороги донёсся громкий злобный гудок. Внимание Коула дрогнуло. Бушет увидел свободу у конца взлётной полосы. Вот оно… Я возвращаюсь домой… Он ринулся вперёд — убийственный вихрь тычков, финтов и замахов. Мастерски парированных Коулом — вплоть до прямого удара в ухо и колена в пах.
— Один аут, — выдохнул тот. Пошатнувшись, он повернулся.
И Бушет, уже несущийся по взлётной полосе, взял его сзади. Зажал биту поперёк горла Коула — руки накрест. И принялся трясти его, как тряпичную куклу, держа стойку достаточно широкой, недосягаемой для каблуков тех ботинок. Ничто не могло его сдвинуть. Ничто не могло его спугнуть. Он держал курс домой.
— Восемь лет, урод! Восемь лет!
Коул извивался, дёргался, трясся. Но Бушет давил, потому что это было по-настоящему, теперь без сомнений, и даже если придут остальные — им понадобятся минуты, а ему нужна была одна.
— Я еду домой, грязная скотина!
Хорошо было — хоть смейся. И он почти засмеялся, когда Коул начал тереть каблуки, точно у него зачесалось что-то. Вместо этого он тряхнул Коула ещё сильнее — выжимая, оставалось секунд тридцать, последний воздух из его тела.
И тут… самое странное… Он почувствовал это постепенно. Почувствовал, как Коул набирает дыхание из земли — медленно, с трудом тянет его кверху. И это одно дыхание, взятое ниоткуда, расправляло его по мере подъёма, наполняя грудь, плечи, голову. Бушет, цеплявшийся теперь из последних сил, был не в состоянии ему помешать. Коул просто рос и рос. Выпрямившись в полный рост, он высоко поднял правый ботинок. В ночи мелькнула сталь — и лезвие нашло цель.
В одном движении бита оказалась у Коула. Он развернулся и яростно ударил — в левое бедро Бушета.
Конец. Больше никаких забот. Бушет полз на животе — одна нога и руки. С самого начала не было никакого выхода, он знал. Всё произошло, как было предсказано. И всё из-за потаскухи. Но песок был мягкий, и снег был мягкий. И последний снег — прохладный.
— Бушет…
Он слышал Коула словно с огромной высоты. В его сознании мелькнул образ невыносимо прекрасной женщины, лежащей на белых атласных простынях в чисто белой комнате. У неё были самые красивые длинные иссиня-чёрные волосы. И хотя лица он не видел, ему хотелось оказаться рядом с ней.
— Бушет…
Он перевернулся на спину — левое колено слегка приподнято. Поза была удобной для Коула, который взмахнул и расколол биту.
Бушет кричал и катался по песку, где видение в белом было спокойно и прохладно.
(Жан-Поль, écoutez… Слушай, один очень хороший человек нашёл твой костюм… Разве это не чудесно?.. Écoutez… О, послушай, пожалуйста…)
— Бушет, — тихо сказал Коул. И когда тот поднял взгляд — показал лезвие в каблуке. — Иногда нужен старый плевочный шарик (подача с обманом).
Но мысли Бушета уже блуждали. Корабль снова прогудел на воде.
(Жан-Поль, это правда, он нашёл твой костюм… Поговори с ним, Жан-Поль… Скажи ему, чтобы встретил нас в Старом Монреале…)
Écoutez… Бушет уплывал.
— Бушет… — Коул ткнул его кончиком другой биты. — Давай, садись.
(Жан-Поль, уже скоро… Торопись…)
Écoutez…
— Ну же, вставай, вставай. — Коул собрал ворот некогда голубой рубашки в кулак, посадив его на песок.
Écoutez…. кто бы ты ни был…
— Бушет… — Коул встал, готовый ударить, нужна была лишь цель. — Бушет… Слышишь, Бушет…
Он поднял глаза к Коулу. Сил хватало лишь на то, чтобы вложить в этот взгляд боль — и ничего больше. Собрав последнее, что осталось, он выдохнул: — Nous reviendrons! (Мы вернёмся!)
— Разумеется, возвращайтесь. — Голос Коула был тихим, как гудок в гавани. — Был чудесный вечер. Но теперь…