Нам не проститься никогда. Я небо унесу с собою, А ты рассветною звездою, Сокрытой темной пеленою, За мной проследуешь туда, Куда ведо́мы мы судьбою. Мы не расстанемся - душа, Как будто птица без надежды, Спасенья ищет в том безбрежном, Что я растратил бы небрежно, Когда б ты в мир мой не пришла С твоей улыбкой безмятежной. Нам не забыть, как наши дни Невысказанным нас терзали... О чем с тобою мы смолчали? Зачем исполнены печали Сердца, как льдины и огни, Что небеса не повенчали.
Песня, звучащая под окном, этой ночью стала мукой. Каждая нота мелодии с кровью врывалась в ее сердце, разрывая его на части. Каждое слово рождало в ее голове странные мысли. Она представляла себе, как подойдет к окну, распахнув его, почувствует ночной теплый воздух и бросится навстречу музыке. И станет свободной. А трубадур... Нет. Она сходит с ума. Он всего лишь трубадур, усердно исполняющий свои обязанности, услаждающий слух своей госпожи днем и ночью. Пусть уезжает, пусть... Чтобы больше никогда не видеть его, не слышать его песен. Останется герцог - ее супруг. Если она покорится ему, то, возможно, Фонтевро и другая жена окажутся лишь угрозой. В конце концов, мать ее произвела на свет двенадцать детей. Но закрывая глаза, она чувствовала губы Сержа и мечтала услышать его дыхание.
XIII
Герцог недовольно смотрел на худенькую фигурку, сидевшую на сундуке и кутающуюся в ошметки порванной камизы, и хмурился. Жестокость была мало ему свойственна. И то лишь, когда надирался. Права, права Клодетт, что не пускала его к себе пьяным. Но и теперь мысль о том, что эта тощая утка водила его за нос столько времени, вызывала в нем возмущение. И, тем не менее, теперь, на трезвую голову, герцог сдерживался. - Я со многим могу смириться, - говорил он, одеваясь. - Я не мирюсь только с ложью. Ты меня обманула. Я преподал тебе урок. Теперь никто никому не должен. Если ты будешь добра ко мне, я тоже буду добр к тебе. Мне от тебя нужны сыновья. Сильные крепкие сыновья, и тебе придется дать их мне. И дверь твоей опочивальни должна быть всегда открыта. Сегодня я приду к тебе снова. Теперь я каждую ночь буду приходить к тебе, покуда ты не понесешь. Это единственное, что мне от тебя нужно. В остальном ты свободна. Дверь из этой комнаты открыта и для тебя. Но сегодня... лучше тебе оставаться здесь... С таким лицом на турнире делать нечего. Катрин спокойно смотрела на герцога, пока он говорил. Что ж, не так все и плохо. Его Светлость получит сыновей, она - некоторую свободу. И ей лучше не предаваться глупым мечтам, а молиться о том, чтобы сказать герцогу, что в скором времени Жуайез получит наследника. Тогда она наверняка не увидит его несколько месяцев. До того времени, когда он придет за следующим сыном. - Вы останетесь довольны, мессир, - сказала, наконец, Катрин. Герцог, в самом деле, любил объезжать норовистых кобылок. Эту теперь он считал объезженной. Он снял с пальца драгоценный перстень с гербом рода своей матери и протянул его герцогине. - Возьми. Как напоминание о нашем уговоре. Взяв перстень, Катрин повертела его в руках и крепко сжала в ладони. Острый край больно врезался в кожу. - Вам пора, мессир, вы опоздаете. Его Светлость коротко кивнул и покинул покои Ее Светлости. Двумя часами позднее сквозь шум, издаваемый прибывшими на июльский турнир зрителями, да лязг железа, прорвались истошные вопли. И еще через четверть часа Ее Светлости принесли весть о том, что герцог де Жуайез упал с лошади и сломал себе шею. В последний свой час он просил привести к нему Клодетт. Но об этом герцогине никто не осмелился рассказать.
XIV
«Все-таки Жуайез - замок, достойный и короля!» - думал брат Паулюс, почесывая затылок и разглядывая богатое убранство одного из залов, где теперь сидел он вместе со Скрибом за столом, на котором стояли вино и закуски. Монах прибыл сюда несколько дней назад для совершения похоронной мессы по герцогу Роберу де Жуайезу, погибшему как то и положено славному рыцарю на турнире, коль не имелось подходящей войны. И задержался по просьбе герцогини, пожелавшей исповедаться. - Так значит, у тебя теперь хозяйка? - весело подмигнул Паулюс, отправляя в рот большой кусок козьего сыра, которым славился Жуайез далеко за пределами королевства. Трубадур вздрогнул и рассеянно посмотрел на друга. Эти несколько дней для него прошли, будто во сне. Он не верил. Все еще не верил в гибель своего покровителя, хотя и видел ее собственными глазами. На июльский турнир по обыкновению собиралась едва ли не половина королевства - во всяком случае, те, кто поддерживали герцога в его притязаниях на трон Фореблё. Не было среди них, правда, сторонников короля Мишеля... Ну что ж, зато теперь на одного претендента меньше, и в Трезмоне будет меньше причин для распрей. Удивительно... Но только накануне ночью, перед турниром, он прощался с привычной жизнью в Жуайезе, которую он любил - да, любил. И герцога, отныне возложившего на него миссию, которой он не хотел, он любил тоже. И мучился мыслью о том, что именно герцога он намерен предать, отправившись к королю Трезмонскому. Однако самым ужасным, что ему предстояло, представлялась разлука с герцогиней... Но разве может эта разлука быть настоящей, если ничего их не связывало... Кроме его любви и его канцон. До самого рассвета болтался он у ее башни, будто... черт его знает... словно надеялся, что она выглянет в окно и увидит его. Словно это что-то могло изменить. Он и пел ей в этой надежде - только бы она знала, что он здесь, рядом, в последний раз. Потому что едва ли им еще доведется свидеться. А потом было утро. Турнир. Смерть герцога. Похороны. И отъезд графа дю Марто, которому его попросту не успели представить. - Хозяйка, - тихо ответил трубадур. - Да, хозяйка, друг мой. У меня всегда хозяева. Родители, брат Ансельм, герцог Робер... а теперь герцогиня Катрин. - А ты, по своему обыкновению, все усложняешь. По-моему, не самый плохой исход, - усмехнулся Паулюс, наполнив кружку вином. Сделал большой глоток и подмигнул: - А как обстоят дела с наследником? Серж отодвинул свою чашу и еще тише сказал: - А я почем знаю? Герцог мне ничего не говорил. Предлагаешь у нее спросить? Монах рассмеялся. - Да можно и не спрашивать. Скоро и так все станет понятно. Вот интересно, что дальше-то будет... - протянул монах, почесав затылок. Откровенно говоря, Скрибу было совершенно безразлично, что дальше. Куда больше беспокоило то, что с того часа, как герцог отдал Богу душу, герцогиня совсем перестала выходить из своей опочивальни. Только на похороны пришла, как то и положено скорбящей супруге. Но и тогда он не видал ее - она спрятала лицо свое под вуалью. И Серж, маячивший целыми днями либо у ее спальни, либо под окнами ее башни, мог думать только о том, насколько велико ее горе, как сильно она скорбит о муже. И душа его сжималась при мысли о том, что ее ледяное сердце способно на чувство. - Дальше? - отозвался Серж. - И без того ясно... Коли она понесла, то станет растить наследника на радость жуайезцев. Коли нет - выйдет замуж снова. Кажется, так обыкновенно делают благородные вдовы. А Жуайез - богатое приданое. - И что собираешься делать ты? «Вытащить ее из этой проклятой башни!» - Жить, как жил, - напустив на себя беззаботный вид, ответил Серж. - Жизнь моя довольно весела, с чего бы мне стремиться к переменам? - Но перемены могут случиться здесь, - без улыбки сказал святой брат. - Даже наверняка случатся. - Ну не угробит же она своим управлением Жуайез! - отмахнулся Серж. - Она не глупа. - Еще недавно, ты, кажется, думал иначе, - с любопытством взглянул на друга Паулюс и отхлебнул вина. - Я не знал ее в ту пору. Да и месье Бертран поможет. Его Светлость тоже не особенно заботился о хозяйстве. В последние месяцы только увлекся добычей торфа. А так месье Бертран всегда всем заправлял. - Одно дело - герцог, а другое - его вдова, которая здесь совсем недавно. Серж пожал плечами. Конечно, Паулюс был прав. Самой большой мечтой монаха были виноградники вокруг Трезмонского замка в Фенелле да вино, которое он станет из него изготавливать. Его не научили мечтать о большем. Но именно потому он часто оказывался прав. - У герцога ближайшая родня - Ее Светлость да я с любезным старшим братцем, которому, между нами говоря, на все, кроме вина да девок, плевать. И еще граф Салет, но он, как всегда, в походах. Я помогу ей тоже, чем смогу. Уж запугать Бертрана, чтобы он слушался ее, я как-нибудь сумею. Паулюс ничего не ответил. Снова выпил, довольно крякнул и почесал затылок. Никогда не замечал он раньше за своим другом тяги к хозяйствованию. Спеть веселую песню, погулять в харчевне, отправиться за музой - к этому трубадур был готов всегда. - А давай навестим твою мельничиху с сестрой! - рассмеялся монах. Серж опустошил чашу с вином и уныло воззрился на приятеля. Объяснять ему, что даже смотреть на Катрин-мельничиху не мог с тех пор, как появ