— Твои родители правы, — говорю я мягко. — Здесь нечего бояться.
Чьи-то сильные руки ложатся мне на плечи. Алистер массирует осторожно, будто чувствует, что мне сейчас нужно прикосновение.
Я улыбаюсь детям и искренне говорю:
— Все, кто живет в этом доме, очень хорошие.
Малышка вдруг бросается ко мне, обнимает крепко, липкими пальцами цепляясь за шею. Потом родители зовут ее, и она убегает, машет мне на прощание, а в воздухе остается сладкий след сахара и шоколада.
Я поднимаюсь, все еще немного дрожа.
— У тебя хорошо получается с детьми, — замечает Алистер. Я не оборачиваюсь, но чувствую его взгляд.
— Дети всегда меня любят, — пожимаю плечами, смеюсь. — Наверное, чувствуют мою внутреннюю несерьезность.
Когда я поворачиваюсь, в его лице читается что-то грустное.
— Сохрани его подольше, — говорит он.
— Что? — не понимаю.
— Ребенка внутри тебя. Он скоро исчезнет.
Я открываю рот, чтобы спросить, что, нахрен, он имеет в виду, но он уже уходит.
Глава одиннадцатая
Ты еще ребенок
Мы делаем ещё один круг маргарит — на этот раз клубничных. Мик достает из холодильника ягоды, покрытые крапинками, и взбивает их со льдом. Поскольку широкие бокалы уже заняты, коктейли разливаются по красным пластиковым стаканам, будто мы на вечеринке в общежитии.
Игра в Монополию набирает обороты: сначала разоряется Каспиан, потом Мик.
— Остались только ты и я, — говорю я Алистеру, сверкая зубами.
Он устало вздыхает:
— Дрожу от страха.
— И зря не дрожишь, — парирую я. — Я безжалостна. Высосу из тебя все до копейки.
Медленная, опасная улыбка тянет его губы.
— Осторожнее, малышка. Ты меня не пугаешь. Скорее наоборот.
— Я здесь не для того, чтобы пугать, — прищуриваюсь я, сосредоточившись на поле. — Я здесь, чтобы победить.
— Победить? — в голосе льется насмешка. — У тебя две железные дороги и парочка халуп в трущобах. У меня — Набережная. Ты детсадовец с копилкой, который решил уничтожить хедж-фонд.
Я тыкаю пальцем в его скопище синих отелей:
— Любая империя падает. Любой диктатор в итоге давится собственной властью. Наслаждайся своим зловещим королевством, пока можешь. Я выиграю. Смотри.
Он наклоняется ближе, голос становится мягким, шелковистым, с намеком на угрозу:
— Поверь, я смотрю.
У меня пересыхает во рту от жара в его словах.
Мик лежит на спине у камина, прикрыв глаза рукой, и стонет:
— Господи, да вы бы уже поборолись на руках и покончили с этим.
— Или перецеловались, — бормочет Каспиан как раз в тот миг, когда снаружи гром раскалывает небо, а свет в доме моргнув, гаснет и тут же вспыхивает снова.
Мы снова и снова обходим круг за кругом, ни один не может одолеть другого. Иногда Алистер вырывается вперед, потом я снова подбираюсь и перевешиваю чашу в свою сторону. Ничья, но в воздухе потрескивает электричество.
Наконец Мик садится, волосы взъерошены, на груди все еще нет рубашки, и весь вечер мы с Алистером и Каспианом ловим на себе искушение, смотрим украдкой, будто его тело само по себе сладкий яд, от которого погибнешь, если зазеваться.
— Скучно, — объявляет он наконец, как король, издающий указ. — Давайте прервемся с этой Монополией.
В движении, больше похожем на трюк акробата, он вскакивает на ноги и идет к сложной музыкальной системе Алистера. Поворачивает ручку и комната наполняется медленной, грустной мелодией. Я замечаю, как он бросает на Алистера быстрый взгляд, когда в песне звучат слова о разбитом сердце, и как тот дергается, будто старые шрамы вновь напомнили о себе.
Звук усиливается. Воздух становится плотнее. Поле забыто.
Одна мелодия перетекает в другую, еще медленнее. Я почти дремлю под ритм дождя за окном, когда надо мной падает тень. Поднимаю глаза и вздрагиваю. Передо мной стоит Каспиан, высокий, неуверенный, с протянутой рукой.
Под челкой скрываются глаза, голос робкий:
— Ты… хочешь потанцевать?
Я поражена его смелостью и чуть очарована. Медленно, чтобы не спугнуть, вкладываю ладонь в его. Моя кожа горячая, его — холодная, почти обжигающе прохладная, но я не отдергиваю.
Он осторожно притягивает меня к себе. Двигается неловко, будто не знает, как держать партнёршу, но когда я кладу голову ему на грудь, он вздрагивает, потом крепче обнимает — защитно, почти собственнически. Его подбородок опускается, касаясь макушки.
Я закрываю глаза и позволяю себе растаять, чувствую, как напряжение дня медленно разматывается, как нитка, тянущаяся из свитера.