— Девятнадцать? — повторяю я, смахивая слезы, которые все не заканчиваются.
— Ведьмы пробуждаются в день своего девятнадцатого рождения.
— Поэтому дом ожил, — добавляет Каспиан. — Он почувствовал, что ты здесь и готова проснуться. — Гром гремит, будто подтверждая его слова. Алистер криво улыбается. — С днем рождения, Мэдисон.
Глава тринадцатая
Дорогая
Постепенно мои рыдания сходят на нет, остаются только редкие всхлипы. Я поднимаю лицо, глаза все еще мокрые.
— Алистер?
— Да, дорогая? — он поднимает темную бровь, голос мягкий, неожиданно ласковый.
— Дорогая? — возмущается Мик. — А почему нас ты никогда так не называешь? Сотни лет, и ни одного «дорогого»!
Алистер не реагирует, его взгляд спокоен, сосредоточен на мне.
— Спрашивай, Мэдисон. Что угодно.
— Ты… — я колеблюсь, собирая обрывки догадок. — Вампир?
Он улыбается, почти гордо:
— Именно.
Мне сразу становится легче, я наклоняюсь ближе и изучаю его рот.
— А где твои клыки?
Он улыбается, показывая совершенно обычные, тупые зубы.
— Появляются, только когда я голоден, — его голос понижается, взгляд медленно скользит по моему телу, словно ему нравится вид, словно это я вызываю в нем аппетит.
Лицо вспыхивает жаром.
— Но ты же забрал меня днем! Как насчет солнечного света?
Он вздыхает и усаживает меня удобнее, теперь я сижу у него на коленях, а не карабкаюсь по нему, как коала по эвкалипту.
— Так, — произносит он строго, властно. — Объясняю один раз, слушай внимательно.
Я киваю, максимально серьезная.
— Я не сплю в гробу. На солнце не горю. Люблю чеснок на пицце. Могу войти в церковь, искупаться в святой воде, есть, пить и трахаться, как любой другой. — Он говорит с усталостью, будто повторяет сто раз одно и то же. — Мне нужно немного крови, чтобы жить. Обычно беру из банка крови. Иногда… — его взгляд скользит к Мику, потом к Каспиану, и быстро уходит в сторону, — иногда у людей или других существ. — Он смотрит прямо на меня. — Видишь? Ничего страшного. — Натягивает улыбку, но до глаз она не дотягивается. — Ах да, и я бессмертен.
— Бессмертен? — я резко выпрямляюсь и сверлю его взглядом, недовольная, что он попытался проскользнуть с этим «мелким» фактом. — А ведьмы бессмертны? Не то чтобы я ведьма, просто спрашиваю.
Все трое выглядят слегка развеселенными, будто снисходительно подыгрывают ребенку.
— Душа ведьмы бессмертна, — объясняет Каспиан. — Она бесконечно переходит из одного тела в другое, как реинкарнация, сохраняя память и силу, когда просыпается в девятнадцать лет. Поэтому ты не знала, кто ты. Детский разум не способен вместить все прошлые жизни, да и доверить ребенку ведьмовскую силу было бы безумием. Представь: двухлетка, способная вызвать землетрясение только потому, что ей налили клубничное молоко вместо шоколадного.
— О, — выдыхаю я, поникнув. Это не тот ответ, которого я ждала. Глупо, ведь я же не ведьма, но почему-то мне не понравилось, что я не бессмертна, а Алистер — да. Правда?
— Если только, — добавляет он, и я тут же поднимаю взгляд, — ведьма не найдет свою предназначенную пару. Тогда ее тело перестает стареть. Она навсегда остается в этом возрасте.
— О, интересно, — произношу я как можно спокойнее, будто мысль о «судьбоносном партнере» совсем меня не пугает.
Не смотри на Алистера. Не смотри на Алистера.
— У всех они есть? — спрашиваю. — Эти… пары судьбы?
— Ага, — подтверждает Мик, потом вздыхает с ностальгией. — Помнишь Сабину? Ведьму из Турции? Клялся, что она — моя.
— Та, что любила кроссворды? — уточняет Каспиан.
Мик ухмыляется:
— Та, у которой была потрясающая грудь.
— То есть твоя пара может быть другого… — я запинаюсь, подбирая слово, — вида?
Не смотри на Алистера. Не смотри на Алистера.
— Конечно, — пожимает плечами Мик. — Сплошь и рядом.
— Если ты оборотень, а ты вампир, — показываю на Мика, потом на Алистера, и перевожу палец на Каспиана. — То ты кто?
Рука Алистера вновь оказывается у меня на спине, описывая медленные круги. Похоже, он делает это неосознанно, но от его движения кружится голова. Хочется просто утонуть в этом ощущении, но я должна узнать правду. Выпрямляюсь, с усилием собирая волю.
— Покажи ей, Каспиан, — приказывает Алистер.
Каспиан бросает на меня извиняющийся взгляд и… растворяется. Просто исчезает. Пух! И его нет. Я верчу головой, пытаясь понять, где он. Холодный шорох скользит под мою рубашку, поднимается вверх, к груди, щекочет кожу. Невидимые губы касаются линии челюсти.