Я наклоняюсь ближе к приоткрытой двери кабинета и прислушиваюсь. Голос мужчины просачивается наружу обрывками, рваными и бессвязными: «Крайне неуместно… неподготовлен… вы уверены?» Я пытаюсь сложить из этого смысл, но это как та доска объявлений — случайные фразы, налепленные одна на другую. Никогда не вся картина целиком.
Потом голос мужчины прорывается ясно и отчётливо:
— Конечно, я не хочу, чтобы она попала в тюрьму.
Желудок уходит в пятки. Перед глазами вспышка лезвия, пятно крови на его рубашке, лицо ублюдка в тот момент, когда он понял, что я не играю. Я его не убила, и это была самооборона, но одно намерение не спасет тебя от тюрьмы. Спасают бумаги. Доказательства. Незнакомцы с дорогими голосами.
На мгновение во мне рождается безрассудное желание, чтобы он помог мне. Чтобы забрал отсюда. Но я тут же гашу его. Я не доверяю этому чувству.
Надежде.
«Надежда — это то, что имеет перья», — писала Эмили Дикинсон. Только мои птицы всегда сбивают выстрелом. Они падают с неба.
Шаги приближаются. Дверь кабинета приоткрывается сильнее. Мужчина говорит что-то слишком тихо, чтобы я расслышала, и его тень ложится на плитку — прямая, чёткая. Человек, отбрасывающий ровные линии.
Я встаю, приглаживаю подержанную юбку из секонд-хенда и вытираю ладони о бока, хотя ничего стереть всё равно не получится. Доска объявлений сверлит меня взглядом своих лиц-карточек. Я смотрю в ответ и даю себе обещание, которое действительно могу сдержать:
Я не стану одной из вас.
Не сегодня.
Моя соцработница, миссис Эрнандес, выходит первой. Невысокая, женщина средних лет и одна из немногих взрослых, кто хоть раз относился ко мне по-доброму. Чувство вины кольнуло грудь. Я превратила ее жизнь в кошмар после аварии три года назад, которая забрала моих родителей. Все эти переезды из одного приёмного дома в другой. Жалобы из шести разных школ. Гора документов с моим именем.
Мужчина выходит следом и дыхание застревает у меня в горле, потому что, черт возьми, он чертовски красив. Он выглядит так, будто должен быть на экране кинотеатра, а не в прокуренном офисе округа, где пахнет старым кофе и лимонным чистящим средством. Черные волосы гладко зачесаны назад, чисто выбритая челюсть с резкими углами, глаза цвета зимы.
На нем идеально сидит черный костюм, который, скорее всего, стоит дороже всего моего приемного дома. Белая рубашка, черный галстук — все безупречно, под контролем. Слишком чисто для этого места. И для меня.
— Мэдисон, — говорит миссис Эрнандес, выходя в коридор. — Это мистер Крейн. — Она указывает на него, и, клянусь, ее взгляд скользит по его широким плечам и подтянутой талии так, будто даже она не в силах устоять. — Он твой ближайший живой родственник по документам. Дальний, но подтвержденный через твоего приемного отца. — Она хмурится, качает головой и отмахивается, словно это всё слишком сложно. — Суд утвердил временное размещение у родственника, пока решается вопрос о возбуждении дела.
— Родственник? — переспросила я, ошеломленная. Я думала, у моих родителей никого нет. Так они всегда говорили.
— Да, — защебетала она, краснея до нелепости. Даже не взглянула на меня. Глаза прилипли к незнакомцу, мечтательные и затуманенные, словно ее загипнотизировали и заставили играть роль влюбленной школьницы. — Его было невероятно сложно отыскать, но проверка прошла идеально. Бумаги в порядке. Рекомендации безупречны. Ни одного нарушения...
— Ей девятнадцать, — перебил мистер Крейн, каждое слово отточено. Его холодный и равнодушный взгляд скользнул по мне. — Я все еще не понимаю, зачем я здесь.
— Потому что в нашем штате Мэдисон подходит под программу продленной поддержки, — быстро объяснила миссис Эрнандес. — У нее пока нет финансовых возможностей жить самостоятельно.
Что в переводе значит: я на мели. У моих родителей не было ничего, когда они умерли, и теперь даже с двумя работами я не зарабатываю достаточно, чтобы оплатить жильё. Те крохи, что есть, уходят на вечерние курсы в местном колледже.
Взгляд мистера Крейна падает на меня, и я почти жалею, что он это сделал. Тяжелый. Неумолимый. С легкой угрозой.
— Раньше, — произнес он холодно, — дети начинали работать, как только могли стоять на ногах. К семи годам — на фермах, к десяти — на фабриках, к пятнадцати — в армии.
— Ну да, — пробормотала я, засунув руки в карманы. — Добро пожаловать в XXI век. У нас теперь есть Netflix и доставка еды.