Даже Каспиан, вечный невозмутимый Каспиан, выглядит потрясенным.
— Она должна пробудиться до конца своего девятнадцатого дня рождения. Врата закроются в полночь, — его голос становится хриплым, низким. — Время уходит.
Глава шестнадцатая
Делайте
— Нет. — Слово вырывается из меня, рваное, сорванное. — Я не буду…
Лампочки вспыхивают и лопаются одна за другой с резким треском. Осколки сыплются с люстры, с настольных ламп, как стеклянный дождь. Сквозняк ревет по коридорам старого дома, гремит каждой дверью, каждым оконным стеклом.
— Мэдди… — начинает Каспиан, но его голос тонет в ярости бури, рвущей стены на части.
Я хватаюсь за голову, ногти впиваются в кожу. Грудь будто разрывается изнутри. Огонь в камине поднимается, взлетает, швыряя искры, жар бьется в такт моему сердцу. Я отступаю, но упираюсь в стену — она не отпускает.
— Прекратите! — кричу я, не понимая, кого зову — их, бурю или саму себя.
Алистер внезапно оказывается передо мной. Клыки блестят, глаза горят в отблесках огня. Он пока не касается меня, но его присутствие — как клетка.
— Мэдисон, — произносит он низко, глухо. — Дыши.
— Я дышу! — слова выходят всхлипом, рычанием — всем сразу. Зрение двоится, в теле пульсирует сила, слишком огромная для меня, и стоит кому-то дотронуться — я просто взорвусь.
Снаружи грохочет гром. Молния режет небо пополам.
Мик выругивается, пот блестит на висках. Он сжимает затылок, будто удерживая себя, чтобы не рвануть вперед.
— Она сейчас рванет. Алистер, мы не можем ждать…
— Не смей к ней прикасаться! — рычит Алистер, голос дрожит.
Даже спокойствие Каспиана трескается. Он подается вперед, голос полон отчаяния:
— Алистер, если мы не заякорим ее сейчас, она разнесет дом до основания. Ты это знаешь.
Я ударяю ладонями в стену, стиснув зубы:
— Я не хочу этого! — Кожа обжигающе горячая, обои под пальцами чернеют, дым поднимается вверх.
Алистер шипит, шагом приближается, хватает мои запястья и сдергивает со стены, но не отпускает. Его прикосновение жжет, и все же заземляет, тянет обратно из бездны.
— Если не сделаем — ты погибнешь, — рычит он, каждое слово дрожит от ярости и отчаяния. — Погибнем все. Хочешь убить не только нас, но и весь город?
Слезы застилают глаза.
— Нет! — кричу я, тело дрожит, буря за окном ревет в унисон.
Мик проводит рукой по волосам, голос хриплый, сорванный:
— Тогда впусти нас. Позволь нам помочь.
Дом стонет, гром ударяет так, что стены трещат. Что-то рвется — дерево, камень… или мое рассудок.
Алистер наклоняется ближе, голос ломкий, почти мольба:
— Мэдисон. Прошу. Дай нам спасти тебя. Себя и нас.
Ноги подкашиваются. Сердце бьется, будто хочет вырваться из груди. Его слова режут глубже, чем буря. Если бы дело было только во мне, я бы рискнула. Но это и о них тоже. О трех существах, к которым я уже привязана, пусть и едва знакома.
Я делаю дрожащий вдох, встречаюсь с его черными глазами и принимаю правду.
У меня нет выбора. Никогда и не было.
Голос ломается, тихий, стыдливый, полный страха:
— Делайте.
Глава семнадцатая
У вас что, кладбище?
Алистер мгновенно берет все под контроль:
— Каспиан, возьми миску с водой и все свечи, какие найдёшь. Мик, нам нужна соль из кладовой, перья из старых подушек наверху и камни. Возьми их с кладбища.
— У вас что, кладбище? — выдыхаю я, мозг отказывается понимать.
Он улыбается, снисходительно:
— Ты еще спрашиваешь?
В доме начинается суета: скрипят ящики, гремят двери, шаги гулко разносятся по коридорам. Все, кроме меня, носятся туда-сюда. Я сижу и смотрю в камин. Поленья оседают с мягким шипением, будто сам дом ждёт вместе со мной.
«Я выхожу с фонарями искать саму себя», — писала Эмили Дикинсон. Я цепляюсь за эту фразу в редкие минуты одиночества, думая, кого или что, мне предстоит найти: будущее или прошлое.
Я перемещаюсь туда, где раньше сидел Каспиан во время нашей партии в «Монополию». Его рисунок лежит лицом вниз. Я переворачиваю лист и встречаю свой собственный взгляд. Он нарисовал меня смеющейся: приподнятые щеки, блестящие глаза. Я провожу пальцем по линии улыбки. Узнаю ее. Эту девушку. Ту, что смеялась за семейным ужином громче всех. Ту, что целовала родителей на ночь. Невероятно, но факт: в доме, полном чудовищ, я была счастлива.
Эта истина выведена на бумаге уверенными штрихами.