— Будто это оправдание, — качаю я головой, глядя на него с раздраженным разочарованием.
Каспиан отодвигается, и Алистер устраивается рядом с ним, потом наклоняется и касается губами моей шеи, прямо над пульсом — его способ извиниться. Снова начинается это мягкое втягивание, легкое покалывание, и постепенно меня охватывает сонная нега, словно я плыву где-то между сном и явью, пока они пьют, не торопясь.
Наконец Алистер приподнимается, опираясь на локоть, кладет два пальца мне на запястье.
— Всем остановиться, — говорит он, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Пульс сбивается. Не стоит ее ослаблять. — Он бросает взгляд на мою шею. — Можно?
Когда я киваю, Алистер наклоняется и проводит прохладным языком по каждому укусу. Он почти не касается кожи — лишь дыхание, легкое дуновение. Онемение медленно расходится, сменяясь мягким теплом, и боль растворяется.
— Чтобы запечатать, — шепчет он.
Мик и Каспиан с недовольным ворчанием отстраняются. Я моргаю и замираю. Вокруг их голов кружатся полупрозрачные огни, словно нимбы. Бросаю взгляд на Алистера и у него тоже. У каждого свой цвет: Мик — зеленый, Каспиан — белый, Алистер — черный.
— У вас… свет за спиной, — говорю я, протягивая палец к сиянию над головой Каспиана. Но он проходит сквозь него, как сквозь дым.
— Ауры, — отвечает Каспиан. — Я вижу их постоянно, но большинство — нет. Пока твоя кровь течет в нас, ты тоже сможешь. Это поможет при пробуждении. Мы используем связь, чтобы удержать тебя, чтобы ты не ушла.
— Как же это круто, — выдыхаю я, снова пытаясь дотронуться. Но хоть я и вижу их, пальцы проходят сквозь цвет, не встречая преграды. Я подношу руки к голове. — А у меня тоже есть?
— Сначала была бледная, почти розовая, — говорит Каспиан, — но к утру изменилась. Стала красной. — Он морщится. — Кроваво-красной.
Он смотрит на часы на каминной полке, брови хмурятся. Я поворачиваюсь и тоже вижу — 23:28.
— Нужно спешить, — говорит Алистер, голос мрачный. — Готова?
— Готова, — отвечаю я и сама удивляюсь, что голос не дрожит.
Алистер перемещается надо мной, ставит руки по обе стороны головы, упираясь ладонями в подушки. Каспиан и Мик полулежат рядом — один справа, другой слева.
Снаружи снова разыгрывается буря. Ветер воет, завывает, словно банши, цепляясь за карнизы. На другом конце комнаты книги падают с полок, глухо гремя о пол.
— Повтори, — велит Алистер. Голос у него низкий, почти вибрирует. Он произносит:
Я — буря и камень. Я — пламя и прилив. Я подчиняю дикое своей воле. Я горю ярко и не превращаюсь в пепел.
Слова поднимаются у меня в горле, неровные, словно спотыкаясь.
В первый раз они на вкус — как ложь. Во второй — как извинение. В третий — как ключ, поворачивающийся в замке.
Где-то подо мной раздается тихий щелчок. Не громкий — будто открылась дверь. Или ворота.
Снаружи дождь срывается в ярость. Стекла дребезжат. В камине пламя взлетает так высоко, что обжигает стену над очагом.
Жар вспыхивает на внутренней стороне запястья — остро, будто кожа прорезается ножом в четырех точках, и так же внезапно стихает. Я смотрю вниз: на коже проступает бледный, нечеткий знак, вспыхивает и исчезает, оставляя поверхность чистой.
В голове — удар, словно чужая память прорывается сквозь череп: белый, ослепительный песок, мальчик с черными волосами смеется, стоя на стене, мои ладони в хне… И все исчезает, вырванное, как страница из книги.
Я стону, голова мечется из стороны в сторону.
— Не сейчас, — выдыхаю я.
Алистер удерживает меня — легко, мягко, почти невесомо. Его губы касаются моего лба:
— Пусти нас. Мы пойдем рядом. Мы станем твоим якорем в этом мире.
Глава двадцатая
Обещание
— Ты понимаешь, — говорит Алистер, нахмурившись, и в голосе его слышится тревога. — Мы будем с тобой все сразу. Если захочешь остановиться — просто скажи, и мы остановимся.
Мик и Каспиан кивают в знак согласия.
— Обещаем, — добавляет Каспиан.
— Понимаю, — повторяю я, потому что им нужно это услышать, а мне — сказать. — Все трое. — Я смотрю на каждого из них. — Я хочу вас всех. — Господи, да, хочу. Даже если бы мне ничто не угрожало, я все равно бы их хотела. Мое тело уже натянуто, как струна, пульсирует от желания, умоляя о разрядке. Мысль о том, что не останется ни одного места, которого они не коснутся, что они здесь ради меня — чтобы помочь, чтобы поклоняться, — заставляет мое сердце сбиться с ритма.
Мик перемещается к изножью кровати. Каспиан устраивается у изголовья, его тепло ощущается даже сквозь подушку. Алистер скользит между моих колен, выравнивает движение. Я все еще влажная после оргазма. Он целует меня, и в тот миг, когда его язык проникает в мой рот, его член — твердый, пульсирующий, невыносимо желанный — входит в меня. Моя спина выгибается, из груди вырывается крик. Я раскрываюсь навстречу ему, отдаюсь. Когда он входит полностью, он замирает.