Я стону:
— Алистер, пожалуйста… еще.
Он послушно подчиняется — медленно выходит, затем вновь входит, сантиметр за сантиметром, и я поднимаюсь ему навстречу, пока наши движения не находят общий ритм, будто танец, который тела помнят, хоть разум давно забыл. Каждый его толчок — как вспышка огня где-то глубоко во мне. В камине пламя вспыхивает ярче, поднимаясь все выше. За окном дождь наливается силой, превращается в поток и стучит в стекла, словно чьи-то кулаки.
— Подтяни колени к груди, — приказывает Алистер, и жилы на его шее натягиваются от напряжения, сдерживая рвущийся наружу напор.
Я, осторожно двигаясь вокруг него, выполняю его просьбу. Ставлю ладони на колени и подтягиваю ноги так высоко, как только могу. Алистер упирается ладонями в заднюю часть моих бедер, перекатывая меня на верх спины. Матрас издает низкий стон, который становится громче, когда Мик забирается на кровать — прямо за Алистером. Его пальцы скользят по моим ягодицам, очерчивая вокруг ануса круги чем-то скользким —, должно быть, смазкой. Это хорошо: я никогда не делала этого раньше и волнуюсь. Особенно зная, что Мик — самый крупный из всех троих.
Руки Каспиана бережно обхватывают мою голову. Он проводит пальцами по волосам — от корней до кончиков, снова и снова, приглаживая страх, стирая дрожь. Мои ладони скользят по бедрам Алистера, потом тянутся вверх, запутываются в волосах Каспиана. Я стону, когда Алистер целует меня и продолжает двигаться — медленно, уверенно. Потом они меняются местами, и теперь целует меня Каспиан. Его рот горяч, кожа тоже — будто пламя горит где-то под поверхностью.
Алистер отклоняется назад, ускоряясь. Его движения становятся быстрее, глубже, и я едва успеваю уловить первое касание Мика — осторожное давление у самого входа. Когда он наконец прорывается сквозь тугой ободок, обжигает. Я вскрикиваю — скорее от неожиданности, чем от боли. Окна дрожат в ответ. Огонь в камине взвивается и тут же смирно оседает.
— Дыши, — шепчет Каспиан между поцелуями.
Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не оттолкнуть Мика, но рука Алистера уже между нами — он уверенно кругами гладит мой клитор, а его плотный член ритмично входит в меня. От этого жара, от губ Каспиана, впившихся в мои, граница между болью и удовольствием тает. Мик продвигается медленно, по сантиметру, терпеливо, замирая, когда я напрягаюсь, дожидаясь, пока выдохну. И наконец входит полностью. Давление с двух сторон — от него сзади и от Алистера спереди — сливается в один тяжелый, пульсирующий ток наслаждения в самой сердцевине моего тела.
Над нами едва звенят кристаллы люстры. Дождь за окном то стихает, то вновь обрушивается стеной — будто само небо подстраивается под наш ритм. Мы стонем вместе.
Мик обхватывает руками талию Алистера, удерживая равновесие. Алистер приподнимается, опираясь на руки, почти на коленях, и его взгляд цепляется за мой.
— Все в порядке, Мэдисон? Говори со мной, — выдыхает он, не отводя глаз. Все это время он следил за мной — за каждым выражением лица, за каждым стоном, каждым вздохом.
— Да, — выдыхаю я.
Мик и Алистер находят общий ритм. Я раскрываюсь навстречу им. Мик — позади. Алистер — внутри меня. Каспиан — у моих губ. Все трое — мои.
Напряжение внизу живота вспыхивает, разгорается сладкой, глубокой болью, которая тянет все сильнее, пока оргазм не начинает подниматься, собираясь в единый жаркий вихрь.
Портрет на стене — юный Алистер на черном коне — медленно кренится набок, едва на градус. В тумбочке приоткрывается ящик, словно пытаясь подсмотреть. Веревки балдахина чуть закручиваются, а буря крадется вдоль карниза, выжидая.
— Я — последний. Ты готова? — шепчет Каспиан и целует меня так яростно, что наши зубы сталкиваются. Между нами пылинки взлетают, кружатся, становятся прозрачными в лунном свете.
— Да. Все трое, — повторяю я, как заклинание. Скольжу взглядом к часам. 23:42.
Каспиан устраивается так, что его колени оказываются по обе стороны от моих плеч. Глядя на меня широко распахнутыми, голодными глазами, он опускает руку и обхватывает свой член. Его движения быстрые, резкие, пока на кончике не появляется прозрачная капля. Смотреть, как он трогает себя, пока двое других входят в меня, — это, наверное, самый чувственный миг в моей жизни.