— Я не больна, — пытаюсь пошутить, но мой желудок громко урчит и рушит все впечатление.
Он, конечно, это слышит и уголки его губ дергаются, когда он ставит миску на маленький столик рядом с креслом с высокой спинкой.
— Может, ты и не больна, — произносит он, — но, возможно, о тебе все же стоит немного позаботиться.
Сердце сжимается. Давным-давно никто обо мне не заботился. Я беру большую ложку, которую он протягивает, отмечая, как чисты теперь мои пальцы. После его слов о крови я отскребла их до боли.
— У меня новости, — говорит он, отступив ровно настолько, чтобы наблюдать за мной. — Звонила миссис Эрнандес. Прокуратура решила не возбуждать против тебя дело. Записи с камер подтвердили твою версию.
На одно короткое мгновение все замирает.
Потом плечи расслабляются, и я поднимаю подбородок.
— Отлично, — говорю я ровно. — Так и должно было быть.
Потому что он напал на меня. Потому что я защищалась. Потому что я была права.
— Спасибо, что сказал, — добавляю я тихо, все еще пораженная тем, как быстро все решилось. Но кто мог протолкнуть мое дело так стремительно? Кто способен заставить окружного прокурора в пятницу вечером пересмотреть мутные записи с камеры наблюдения? Точно не те, кого я знаю.
Он кивает серьезно, будто понимает, насколько это важно для меня и моего будущего.
— Пока я все еще отвечаю за тебя, — мягко напоминает он.
— Уверена, мы сможем подать прошение об изменении статуса уже на следующей неделе, — отвечаю я и только тогда опускаюсь в кресло. Пар греет лицо, запах становится не просто приятным, а неотразимым. Узел под ребрами ослабевает, и на смену страху приходит голод. Я подтягиваю миску ближе. — Ты сам приготовил? — спрашиваю, потому что представить себе этого безупречного мужчину, суетящегося на кухне, как заботливая бабушка, у меня не выходит.
Он закатывает рукава, обнажая сильные предплечья, и кивает:
— Я неплохой повар. Научился давным-давно, в Париже.
— В Париже? — переспросила я, заинтригованная.
— Да. Некоторое время я готовил в кафе на Левом берегу. Возвращался домой каждый вечер с руками, пахнущими тимьяном и чесноком, — его взгляд уходит куда-то в прошлое. — Я тогда буквально помешался на идее сути. На том, как еда наполняет не только желудок, но и душу.
Я думаю об этом, поднося ложку ко рту. Первый глоток почти лишает меня сил. Бульон густой и золотистый, пронизанный травами, названий которых я не знаю. Перец щекочет язык, остро, но не обжигающе, а нежная лапша и сочная курица тают на зубах. Он на вкус как тепло. Как дом. Как то, чего у меня так давно не было, что я уже и забыла, как сильно скучала.
Из груди вырывается низкий звук прежде, чем я успеваю его удержать. Стон, не имеющий ничего общего с похотью и все — с жизнью.
— Это лучший суп, который я когда-либо ела, — признаюсь я, слова срываются прежде, чем я успеваю их проглотить обратно.
— Я рад, — он улыбается. Настоящей, теплой улыбкой. И, боже. Если раньше он казался мне привлекательным, то теперь он — разрушителен.
Опасен.
Где-то глубоко внизу живота вспыхивает искра, жар разворачивается там, где ему совсем не место. Черт. Последнее, что мне сейчас нужно, — это чувствовать к нему влечение. Я запихиваю это чувство так глубоко, что от этого кружится голова.
А потом он вдыхает — тихо, но намеренно, словно принюхиваясь к воздуху. Сердце спотыкается.
Я умру от стыда, если он каким-то образом поймет, что мое тело только что сделало без моего ведома.
Но Алистер не ухмыляется. Не смотрит с вожделением. Он лишь чуть наклоняет голову, взгляд скользит по мне с легкой задумчивой хмуростью, будто он улавливает что-то ускользающее. Будто что-то во мне не складывается.
Щеки заливает жар. Я сжимаю зубы и отвожу взгляд.
Хрупкое чувство спокойствия, которое только-только начало зарождаться между нами, рушится в одно мгновение. Его спина выпрямляется, выражение лица снова становится закрытым.
— Остаток вечера тебе лучше провести здесь, — говорит он ровно. — У меня будут гости.
Подружки? — первая мысль, что вспыхивает в голове. Ревность обжигает прежде, чем я успеваю ее остановить. Глупо. До ужаса глупо.
Он тянется к двери, пальцы скользят по ручке. На миг замирает, плечи напрягаются, будто он хочет что-то сказать, но что бы это ни было — остается несказанным.
Когда он уходит, я доедаю ужин, потом ложусь поверх покрывала. Матрас мягкий, подушки взбиты идеально. На мгновение мне даже кажется, что у Алистера дома живут домовые, которые делают все совершенным, как зверушки у Золушки. Эта мысль уносит меня в прошлое — к временам, когда все было счастливо: фильмы Disney и объятия на диване. Мы не жили богато, но у нас было все: любовь, доброта и смех, от которого дрожал обеденный стол. Все это было шумным, дешевым и идеальным. Обычно я стараюсь не вспоминать — ни их, ни то, как было. Я приемная, но они всегда заставляли меня чувствовать, будто я их родная. И теперь, с домашним ужином в животе, я позволяю себе вспомнить. Как мама напевала на кухне. Как папа шутил, пока у меня не шло молоко из носа. Я не понимала, насколько они были редкими, особенными — пока их не стало.