Сквозь закрытую дверь доносятся глухие шаги внизу. За ними — голоса, несколько, низких и приглушенных, но явно мужских. Я лежу, не двигаясь, слушая, как тело становится тяжелым. Мысли возвращаются к нему — к красивому мужчине с ледяными глазами.
Кто там с ним? Чем он сейчас занят?
Сон тянет меня в темноту.
Глава четвертая
Живая — по-настоящему
Я просыпаюсь медленно, запутавшись в когтистых лапах кошмаров, как всегда. Картинки рвут меня изнутри: острые, бессмысленные. Наполовину возведенные пирамиды, вырастающие из бескрайней пустыни. Лязг мечей в битве. Горький запах горящей плоти. Кто-то кричит.
Я рывком сажусь, сердце колотится, дыхание рвется, словно я бежала километры напролет.
— Гребаные кошмары опять, — выдыхаю я.
Рука дрожит, когда я провожу ею по волосам, пытаясь загнать образы обратно туда, откуда они пришли.
Я вырубилась чуть позже шести. Часы на прикроватной тумбочке показывают немного за восемь. Я тру глаза, зеваю и повторяю себе, что это просто сны. Просто тупые, жестокие сны, от которых мне никак не избавиться.
Быстрый осмотр комнаты показывает: ничего не изменилось. Бархатные шторы все так же плотно закрыты. Пустая миска из-под супа стоит на столике рядом с наполовину допитым стаканом воды. Я выбираюсь из постели и допиваю остатки, чтобы увлажнить пересохшее горло.
Хм. И что теперь?
В комнате нет телевизора. Нет книг. Я покидала приемный дом так поспешно, что даже телефон не успела сунуть в сумку. Не то чтобы мне было кому звонить, даже если бы он был со мной.
Я сажусь в кресло и начинаю барабанить пальцем по столу. Хожу в ванную, включаю и выключаю краны. Прыгаю на кровати, как ребенок, проверяющий батут.
Потом снова оказываюсь в кресле. Смотрю в пустоту. Тишина давит, душит. Я тяжело, нарочито драматично вздыхаю. Скука убивает. Алистер сказал мне оставаться на месте, но к черту. Я не пленница. Могу хотя бы отнести грязную посуду на кухню и налить себе воды.
И только когда я крадусь вниз по лестнице, прижимая к груди миску и стакан, словно это контрабанда, я признаю правду. Дело не в посуде. И не в воде.
Я хочу узнать, что там происходит внизу.
Я хочу увидеть Алистера.
Есть в этом что-то вроде тяги, как будто невидимая нить тянется из моей груди к нему, тащит меня к нему, хочу я того или нет. Я понимаю, что это неправильно. Что-то сломанное. Я встретила его всего несколько часов назад, но ничего не могу с собой поделать.
«Сердце хочет того, чего хочет».
Это тоже сказала Эмили Дикинсон. Мое, видимо, хочет неприятностей.
Я только заворачиваю за угол и вхожу на кухню, как врезаюсь в кирпичную стену. Вскакиваю, миска и стакан вылетают из рук. Они разбиваются о плитку с оглушительным грохотом.
«Стена» вскрикивает.
Я отступаю назад и вижу его: около двух метров чистой мускулатуры, запихнутой в красно-черную клетчатую фланель, рукава закатаны, обнажая мускулистые предплечья, будто он только что закончил валить секвойи. Рыжие волосы, имбирная щетина, челюсть, будто вырубленная из камня. В общем, живой словарь под словом «настоящий мужик».
Он держится за грудь, как викторианская барышня, а зеленые глаза чуть не вылезают из орбит.
— Алистер! — пискливо, на высокой ноте, с густым шотландским акцентом выкрикивает он. — У тебя в доме девчонка! Живая!
Живая? А какой, по-твоему, я еще могу быть?
Я моргаю и сухо отвечаю:
— Остынь, Пол Банян. Я не собираюсь красть твой топор.
Его рот открывается, закрывается, потом снова открывается, как будто он не знает, спорить ему или извиняться. Смешно, учитывая, что он выглядит так, будто может поднять грузовик.
В кухню влетает Алистер — более взъерошенный, чем я его видела до этого. Он замечает меня и резко останавливается, глаза сверкают, голос становится жестким:
— Мэдисон! Что ты делаешь?
— Мне хотелось пить. Господи. Что, девушке нельзя просто попить воды? — парирую я и, не дожидаясь ответа, опускаюсь на пол. Начинаю собирать осколки руками, будто это хоть как-то поможет.