— Нет. Абсолютно нет.
Алистер стоит в нескольких шагах, плечи напряжены, взгляд впивается в меня. Глаза снова голубые — ни следа черного, но от этого его гнев не становится мягче.
— Она не будет играть с нами.
И вот я снова чувствую себя десятилетней — той, что стояла в стороне на школьной площадке, потому что была «слишком странной». Только теперь нет мамы, к которой можно убежать, нет рук, что обнимут и вытеснят боль из груди. На секунду мне хочется прижать ладонь к сердцу, чтобы унять жжение, но я вдыхаю, поднимаю подбородок и кладу руки на бедра.
— Почему?
— Потому что мы играем только втроем.
Я перевожу взгляд с доски на него, потом на коробку, лежащую на полу.
— Тут написано, что играть можно до восьми человек.
Он скрещивает руки на груди:
— Я сказал — нет.
Мой смех выходит резким, с каплей яда:
— Не уверена, кто назначил тебя Богом.
Его хмурый взгляд становится еще мрачнее, дыхание срывается на короткий смешок:
— Скорее уж противоположностью Бога.
Я уже готова огрызнуться, но в комнату врывается Пол Банян собственной персоной — с улыбкой широкой, как грудь.
— Великолепно! — гремит он, хлопая в ладони так, что Каспиан чуть не подпрыгивает. — Мэдди будет играть с нами! Замечательно!
Он встряхивается, как пес после купания, и по комнате разлетаются капли воды.
Мы с остальными поднимаем руки, чтобы прикрыться.
— Начинается дождь, — объявляет он, сияя, будто это лучшая новость на свете. — Настоящая буря! Идеально для Хэллоуина.
Будто по сигналу, гремит гром, стекла дрожат, лампы мигают, тени на стенах растягиваются, превращаясь в чудовищные силуэты.
Лесоруб запрокидывает голову и от души, громко смеется, смех катится по комнате, словно отголосок грозы. Даже Каспиан будто оживает: уголки его губ приподнимаются, почти превращаясь в улыбку.
Лесоруб подходит ближе, с силой хлопает ладонью по плечу Алистера так, что того слегка пошатывает.
— Ну же, Ал, — говорит он. — Давай хоть немного повеселимся.
И вот так — я в игре.
Глава седьмая
Дедушка
Дождь барабанит по дымоходу и шипит, сталкиваясь с пламенем. Огонь вспыхивает, потом угасает, затаившись.
Лесоруб делает нам маргариты — ловко подбрасывает бутылки текилы в воздух и ловит их, будто фокусник на шоу. Я стою у маленького барного уголка, окунаю края бокалов в сок лайма, потом в соль — конвейерная магия.
— Меня зовут Юэн Макинтош, — сообщает великан с теплой улыбкой, — но все зовут меня Мик. — Он подмигивает лукаво. — Легко запомнить, рифмуется с... ну, сам понимаешь.
Позади нас Алистер глухо стонет, проводя ладонью по лицу.
— Господи, помилуй меня.
— Он, кажется, перестал брать наши звонки, помнишь? — не моргнув, парирует Мик.
Алистер только закатывает глаза — воплощенное страдание.
Они обмениваются репликами так легко, так привычно, что становится ясно — этот ритм они оттачивали годами.
Мне смешно, и я хихикаю, звук вырывается прежде, чем я успеваю его удержать.
Моя улыбка длится ровно две секунды, пока Алистер не обрывает ее ледяным тоном из своего угла дивана:
— Мик, она слишком молода, чтобы пить.
Я оборачиваюсь к нему, подняв бокал маргариты, как меч.
— Мне девятнадцать. Сегодня.
— Девятнадцать — это не двадцать один, насколько я помню, — отзывается он.
Я стряхиваю крупинку соли в его сторону:
— Перестань быть таким занудой. Я уже пила раньше, к твоему сведению. Делала и похуже.
Я стараюсь звучать вызывающе, но внутри все равно сжимается что-то стыдливое. После смерти родителей я потеряла себя. Первые приемные семьи, наркотики, алкоголь, случайный секс — я тонула во всем этом, лишь бы не чувствовать боль, разъедающую изнутри. Потом, наконец, поняла: горе не обойти — через него можно пройти только насквозь.
— Да, Алистер, — Мик бросает мне заговорщицкий взгляд, — перестань быть таким мрачным занудой.
Мы прыскаем в кулак, как дети, делящиеся шуткой за обедом. Даже Каспиан качает головой, и на его лице мелькает тень улыбки.
Наша маленькая революция лишь углубляет мрачность Алистера. Он сверлит нас взглядом по очереди, и когда глаза останавливаются на мне, я замираю. Господи, даже в гневе он прекрасен. Остатки раздражения тают, превращаясь в что-то мягкое, туманное. Я опираюсь на стойку, кладу подбородок на ладонь и мечтательно вздыхаю.
Мик толкает меня локтем, возвращая в реальность:
— Эй, смотри внимательно, Мэдди. Это секретный ингредиент идеальной маргариты.