Я ожидаю увидеть редкий ликер, что-нибудь дистиллированное из пота бабочек или слез единорогов. Но нет — он достает упаковку крошечных бумажных зонтиков и раскрывает их с хирургической сосредоточенностью. Один за другим втыкает в бокалы.
Потом протягивает мне мой, сияя, как гордый родитель:
— Я дал тебе розовый.
Я обнимаю холодный бокал, почему-то тронутая до глубины души.
— Спасибо, — говорю тихо, надеясь, что он не заметит дрожи в голосе. Улыбка Мика смягчается. Его взгляд задерживается на мне чуть дольше, чем нужно.
— Может, начнем наконец? — Алистер по-прежнему сидит на диване, с виду расслабленно, но глаза не знают покоя — бегают между нами с Миком, острые, оценивающие. Хмурится так, будто наткнулся на сюжетный поворот, который хотел бы вычеркнуть.
— Извини, дедушка, — закатываю глаза и демонстративно плюхаюсь рядом с ним. Подушка подпрыгивает.
Мик смеется и бормочет себе под нос:
— Если бы ты только знала.
Я сажусь ближе, чем собиралась, и мое плечо задевает его. Челюсть у него напрягается. Он чуть отодвигается, создавая сантиметр дистанции. Не должно быть больно от того, что он не хочет касаться меня. И не больно. Правда.
— В прошлый раз выиграл Каспиан, так что он начинает, — объявляет Мик, усаживаясь на полу напротив. Стакан в его руке кажется детской игрушкой. Колени упираются в столешницу, и он выглядит как взрослый, которого пригласили на чаепитие к принцессам.
Каспиан восседает на жестком деревянном стуле, принесенном из кухни. Сгорбленный, длинные руки тянутся через весь стол, и каждый его ход превращается в акробатический этюд. Это не «Монополия» — это урок по человеческому оригами. Между ходами он что-то рисует в блокноте угольным карандашом. Шорох штрихов напоминает сухие листья, бегущие по асфальту. Я пытаюсь подсмотреть, но он прикрывает страницу ладонью.
Мы делаем круг — каждый по ходу, почти не разговаривая. Мик замечает, что давно не играли. У меня так же. Не помню, когда в последний раз сидела за настольной игрой, поэтому сначала слишком сосредотачиваюсь, вспоминая правила.
Алистер сразу берет «Бродвок» — королевский ход без колебаний. Остальные довольствуются мелочью. Я радуюсь, когда мне достаются две светло-голубые клетки — дешевые, но милые. Уже вижу, как моя маленькая туфелька поселится там под защитой закона о заморозке аренды. Мик приземляется на «Железную дорогу Ридинг» и тут же делает «чух-чух», гордый, будто уже стал хозяином путей. Каспиан покупает «Водопровод», не моргнув глазом — лицо у него бесстрастное, как и само предприятие.
На втором круге Мик нарушает молчание:
— Ну что, Мэдди, как тебе повезло оказаться сегодня вечером в компании таких шикарных мужских экземпляров? — Он подмигивает, и, судя по тону, слово «экземпляры» он произносит абсолютно серьезно.
Я замираю, моя туфелька зависает над клеткой «Выход из тюрьмы бесплатно».
— Эм…
И как мне на это ответить? Рассказать про нож? Про кровь? Про мужчину, что прижал меня к полу? Про то, как он взвыл, когда я вонзила лезвие? Я не могу выдавить ни слова. За окном гремит гром, и свет в комнате приглушается, словно подчиняясь его раскату.
— Я ее временный опекун, — спокойно произносит Алистер, спасая меня от ответа. Голос у него ровный, выверенный. — Судебное назначение, короткий срок.
В его тоне все звучит аккуратно, почти прилично. Как будто я — просто папка с бумагами, а не живой кошмар на ногах.
— Да, именно так, — выдыхаю я. — К понедельнику меня уже не будет.
Мик задирает нос, закрывает глаза и втягивает воздух.
— Но пахнет она не как твои, — говорит он Алистеру, как ни в чем не бывало.
А я сижу, ошарашенно моргая: что, простите?
Алистер лишь пожимает плечами, легко и небрежно:
— Она и не моя. Приемная. Но утверждают, что ее приемный отец состоял со мной в дальнем родстве. — Его глаза скользят ко мне. — Больше некому было за ней приехать.
Я мрачно хмурюсь. От его слов я чувствую себя бездомным щенком, которого забрали из приюта по принуждению.
И будто этого мало, он добавляет то, что я обычно скрываю.
Слишком странно. Слишком больно.
— Ее подбросили на порог дома приемных родителей, — произносит Алистер и слегка расширяет глаза, будто сам поражен. — Как подменыша.
Я кусаю губу, чтобы не расплакаться. Ненавижу эту часть своей истории — ту, где я настолько нежеланная, что от меня просто избавились.
Я проглатываю ком в горле и, чтобы сменить тему, резко спрашиваю:
— Почему именно «Монополия»? — обращаюсь к Мику, не желая даже смотреть на Алистера.