Их соитие происходило прямо перед входом, и Мира видела всё с ужасающей отчётливостью.
Её взгляд приковало к месту их соединения. Член Ша'Мала, чудовищный в своих размерах — толщиной в её запястье и длиной много больше фута, — был полностью погружён в тело женщины снизу. Каждый раз, когда он приподнимал её своими руками, а затем с силой опускал вниз, её тонкое тело содрогалось, а на её нижней части живота, прямо под пупком, отчётливо выпирал и двигался бугор — кончик его члена, упиравшийся в самое дно её матки, растягивая и деформируя её изнутри. Это было зрелище одновременно отвратительное и гипнотизирующее — видеть, как плоть живой женщины насильственно принимает форму чудовищного инструмента, который её разрывал.
Женщина не кричала. Из её полуоткрытого рта вырывались лишь короткие, хриплые выдохи, похожие на предсмертные хрипы. Её голова была запрокинута на плечо Ша'Мала, глаза закатились, и по её щекам безостановочно текли слёзы, капая на его мускулистые руки.
У его ног, на позолоченных цепях, сидели ещё три девушки. Они не смотрели на происходящее. Они смотрели в пол, их плечи тряслись от беззвучных рыданий. Они были следующими.
Ша'Мал заметил Миру. Его глаза, цвета тёмного мёда, блестели от возбуждения, смешанного с вечной скукой.
— Архивариус, — просипел он, не прекращая своих движений. Его руки грубо впились в бёдра женщины, заставляя её принять ещё более глубокое проникновение. Выпирание в её животе стало ещё отчётливее. — Какие скучные цифры ты принесла мне сегодня?
Мира, онемев, протянула свиток слуге. Она не могла оторвать взгляд от этого жуткого тандема, от того, как тело женщины использовалось как марионетка, как живой футляр для его утробы.
— Нравится зрелище? — Ша'Мал усмехнулся, и его бёдра резко дёрнулись вверх, вонзая член ещё глубже. Женщина забилась в немой судороге. — Это — истинная близость. Когда ты видишь, как твоя плоть меняет форму твоей игрушки. Когда ты заполняешь её до самого горла.
Он с силой опустил её в последний раз, и его тело напряглось в тихом оргазме. Тело женщины обмякло, став совершенно безжизненным. Ша'Мал равнодушно оттолкнул её от себя. Она беззвучно скатилась с кровати на ковёр, свернувшись калачиком и продолжая тихо рыдать, её живот всё ещё вздымался от судорожных вздохов.
Мира выбежала, давясь рвотными позывами. Она прислонилась к холодной стене, пытаясь вытереть из памяти это жуткое зрелище — тело, использованное и выброшенное, и пустые глаза тех, кто ждал своей очереди. И вновь, сквозь волны отвращения, к ней пробилась мысль об Эшэре. Его холод, его боль, его всепоглощающая воля... На фоне этого гротескного, самодовольного потребления, они казались ей теперь странным образом... честными.
Мира бежала по золочёным коридорам, не разбирая пути. Отвратительные хлюпающие звуки и запах благовоний, смешанный с потом, преследовали её. Она влетела в нишу с арочным окном, ведущим в внутренний двор, и, схватившись за каменный подоконник, судорожно глотнула воздуха. Её тело тряслось, перед глазами стояло изображение того бугра, выпирающего под кожей, и пустых, залитых слезами глаз.
Она зажмурилась, пытаясь вытереть это из памяти, зажать уши ладонями, чтобы не слышать эха тех рыданий. И тогда это случилось.
Сначала звуки дворца не заглушились, а... исчезли. Не стало ни шёпота, ни звона посуды, ни отдалённой музыки. Наступила абсолютная, оглушающая тишина, будто её голову погрузили в вакуум. И сквозь эту тишину, холодное и отчётливое, как лезвие, прорезалось одно-единственное слово:
«Скучно».
Это был не звук. Это была сама суть скуки, внезапным морозом проникшая в каждую клетку её мозга. Голос Эшэра. Он видел. Через её глаза. Он был свидетелем этого развратного цирка, и его вердикт был не ужасом, не гневом, а презрительным, вселенским равнодушием.
И её тело отозвалось.
В тот самый миг, когда это слово отпечаталось в её сознании, тупая, ноющая боль в глубине её таза, что не утихала с той ночи, внезапно сменилась на резкую, пронзительную. Не боль вторжения, а боль... признания. Будто что-то холодное и спящее внутри неё внезапно проснулось и вытянулось в струнку, отвечая на зов.