По его едва заметному кивку стражи повалили её на спину на низкий стол, заставленный яствами. Её голова с глухим стуком ударилась о дерево. Тяжёлая серебряная тарелка с фруктами опрокинулась, сочные дольки размазались по её обнажённой коже. Кто-то из придворных хихикнул.
Ша'Мал встал, его тень накрыла её. Он был огромен, его тело, отшлифованное тренировками и роскошью, излучало грубую, животную силу. Он не раздевался с церемонией — он просто распахнул свой халат, и его член, уже возбуждённый и чудовищно большой, упруго качнулся. Он не был похож на ледяной, негнущийся инструмент Эшэра. Он был живым, горячим, пульсирующим орудием земного, самодовольного насилия.
Одной рукой он грубо раздвинул её сведённые судорогой ноги, другой направил себя. Он не готовил её, не пытался вызвать хоть какую-то ответную реакцию. Для него это был акт не соединения, а проникновения на вражескую территорию.
Когда он вошёл, это был не разрыв, а раздирание. Грубая, жгучая боль, от которой у неё потемнело в глазах. Он был слишком большим, и он шёл слишком быстро, слишком глубоко, растягивая её неподготовленные, сжатые в ужасе мышцы с силой, не оставляющей места ничему, кроме агонии.
Он двигался с методичной, почти ленивой жестокостью, его бёдра с силой ударялись о её кости. Он не смотрел на её лицо, искажённое гримасой боли. Его взгляд блуждал по залу, он улыбался кому-то из гостей, делал глоток вина из поданного ему кубка. Она была для него фоном, живой, тёплой массой, чьё единственное предназначение в этот миг — принимать его форму.
И пока он занимался с ней, другая наложница, подобравшись, принялась ласкать его сосцы губами. Он потрепал её по волосам, не прерывая ритма. Для него это было так же естественно, как дышать.
Мира лежала неподвижно, глядя в усыпанное тусклыми звёздами небо. Боль была острой, физической, унизительной. Но сквозь неё пробивалась чудовищная, холодная мысль: по сравнению с тем всепоглощающим ужасом не-человеческого вторжения, что она пережила в подземелье, эта грубая, земная грязь казалась почти... банальной. Эшэр стирал её душу. Ша'Мал просто пачкал тело. И в этой иерархии кошмаров её истинный хозяин, ждущий своего часа в подземной тьме, был бесконечно страшнее.
Пир в садах Похоти бушевал, но для Миры мир сузился до точки боли и унижения. После того как Ша'Мал грубо взял её на столе, он не оттолкнул её, как отброс. Вместо этого он уселся на краю того же стола, откинувшись на руки, и властным жестом притянул её к себе.
— Не спеши, маленький ледяной призрак, — прошипел он ей на ухо, его дыхание было горячим и липким. — Первый урок всегда самый трудный. Нужно дать материалу... привыкнуть.
Он заставил её встать перед ним, её ноги дрожали, едва удерживая тело. Потом его сильные руки схватили её за бёдра, приподняли и без всякой нежности посадили на него сверху. Его член, всё ещё огромный, жёсткий и влажный, снова вошёл в неё, но теперь — глубже, под другим углом, растягивая её изнутри с новой, изощрённой болью. Она вскрикнула — коротко и глухо, — но звук потонул в общем гуле пира.
— Тише, тише, — он усмехнулся, одна его рука как железный обруч сомкнулась у неё на талии, не давая ей подняться, а другой он взял кубок с вином, которое ему подал слуга. — Сиди смирно. Принимай форму. Ты же не хочешь, чтобы каждый раз было так больно?
И он оставил её там. Сидеть на нём, как на троне из плоти и боли, пока пир продолжался. Его огромный, растягивающий её член был постоянным, пульсирующим напоминанием о её положении. Каждое его движение, каждый его смех отзывался внутри неё тупым ударом. Он беседовал с придворными, ел с руки наложницы, попивал вино, а она была всего лишь живым, тёплым чехлом для его плоти, частью интерьера.
Она пыталась отключиться, уйти в себя, как делала это раньше. Но это было невозможно. Физическое присутствие было слишком навязчивым, слишком властным. Она чувствовала каждую секунду этого унижения. Сквозь опущенные ресницы она видела, как на неё смотрят другие — с жалостью, со страхом, с любопытством. Но большинство просто не смотрело. Она стала частью фона, обычным явлением, как музыка или запах еды.
Прошли часы. Мускулы её бёдер и спины горели от напряжения и неестественной позы. Внутренняя боль из острой превратилась в глубокую, ноющую ломоту, чувство растянутости и разорванности, которое, казалось, никогда уже не пройдёт. И самое ужасное — её тело начало предательски привыкать. Шок сменился оцепенением, и она с ужасом почувствовала, что её мышцы, вопреки её воле, начинают расслабляться вокруг него, принимая его форму, подстраиваясь под невыносимое.