Наконец, когда пир пошёл на спад, Ша'Мал, словно вспомнив о ней, легко приподнял её и снял с себя с мокрым, отвратительным звуком. Её ноги подкосились, и она рухнула на каменный пол.
— Неплохо, — оценивающе сказал он, глядя на неё сверху вниз. — Для первого раза. Завтра будет легче. А послезавтра... ты, возможно, даже научишься получать от этого удовольствие. Убирайте её.
Её подхватили и потащили прочь. Она не сопротивлялась. Её тело было одним сплошным синяком, её разум — пустым. Но где-то в глубине, под всеми слоями боли и стыда, жило новое, леденящее знание. Оно касалось не Ша'Мала, а Эшэра. Этот вечер был уроком, но не тем, который задумал Повелитель Похоти. Он показал ей, что её тело можно сломать и переделать под нужды другого. И если такой как Ша'Мал способен на это за несколько часов, то что сможет сделать с ней древняя сила, которая считает её своей собственностью навсегда?
ГЛАВА 5. МИЛОСТЬ И РАСПЛАТА
Солнце, блёклое и безжалостное, ворвалось в помещение для низшей прислуги сквозь щели в ставнях, высвечивая каждую пылинку, витавшую в спёртом воздухе. Для Миры его свет был пыткой. Он падал на её веки, заставляя их открываться, возвращая её к реальности, от которой не было спасения.
Она лежала не в своей каморке, а на общих нарах, на голых досках, пахнущих потом и отчаянием. Под головой — комок её же разорванной одежды, единственное напоминание о том, что когда-то у неё было что-то своё. Всё тело горело одним сплошным, разлитым синяком. Но хуже физической боли была другая — глубокая, тупая, пульсирующая в самой её сокровенной глубине. Память о том, как её насильно растягивали, как её внутренности принуждали принять чужеродную, грубую форму, подчиняясь ритму, который ей диктовали.
Она попыталась перевернуться, и её скрутила резкая судорога в низу живота, заставив согнуться пополам и издать тихий, животный стон, который она тут же подавила, впившись зубами в собственную губу. По помещению, полному женщин, прокатился шепот. Она чувствовала на себе их взгляды — тяжёлые, липкие. Одни смотрели с жалостью, быстрой и трусливой, которую тут же прятали. Другие — с брезгливым страхом. Она была теперь помеченной. Той, кого взял Сам Повелитель Похоти. И в этом мире быть избранной не значило быть вознесённой. Это значило стать изгоем, ходячей неприятностью, вещью, несущей на себе печать высшего внимания, а значит — и высшей скверны.
— Эй, ты, — прошипела коренастая женщина у двери, когда Мира, пошатываясь, поднялась и поплелась к выходу. — Держись подальше от общего колодца. Нечего твоей… — женщина брезгливо сморщилась, — …твоей скверне портить воду для честных людей.
Мира молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Её горло сжал комок унижения и бессильной ярости. Она вышла во внутренний двор и направилась к старой каменной чаше, где скапливалась дождевая вода — умываться такой грязью было позволительно.
Она зачерпнула горсть ледяной, мутной воды и плеснула себе в лицо. Вода, стекая по шее, заставила её вздрогнуть. Она подняла голову и увидела своё отражение в более-менее гладкой поверхности камня. Бледное, испитое лицо. Синяки под глазами, похожие на грязь. Запёкшаяся кровь в уголке её собственных губ, которую она разодрала, сдерживая крики.
И тогда её взгляд упал ниже. Она раздвинула лохмотья своей туники, чтобы смыть с кожи грязь и следы вина. И замерла.
На внутренней стороне её левого бедра, там, где массивные пальцы Ша'Мала впивались в её плоть, оставляя сине-багровые отпечатки, теперь проступало нечто иное. Это не был просто синяк. Это был чужеродный узор. Словно кто-то взял раскалённую иглу и выжег на её клеве сложный, витой орнамент, напоминающий то ли архитектуру нечеловеческого замка, то ли корневую систему ядовитого, подземного растения. Цвет был тёмным, почти чёрным, с багровым, болезненным отливом.
Дрожащей рукой она провела по узору пальцем. Кожа в этом месте была странно изменённой — не просто повреждённой, а чужеродной. Она была холоднее, чем всё её тело, и под пальцем Мира ощутила чёткую, ритмичную пульсацию, бившую в такт её собственному учащённому сердцебиению.