Она прислонилась к стене, дрожа, пытаясь сжать мышцы, вытолкнуть это ничего, что её насиловало. Но это ничто было сильнее. Оно двигалось внутри неё — медленные, глубокие толчки, заставлявшие её скулить от боли и унижения.
А потом к боли добавилось нечто иное. На её клиторе возникло трение. Точечное, вибрирующее, навязчивое. Сначала просто раздражающее, потом… настойчивое. Оно било в одну и ту же точку с нечеловеческой точностью, разжигая тот самый предательский огонь, который она уже начала ненавидеть. Её тело, несмотря на шок и отвращение, снова откликалось. Влага смешивалась с болью, стыд — с физиологическим откликом, над которым у неё не было власти.
Всё её существо стало полем битвы между болью от невидимого penetration и щемящим, растущим наслаждением от этого точечного трения. Она зажмурилась, её пальцы впились в шершавый камень стены. Она не хотела этого, она ненавидела это, но её нервы пели гимн, навязанный ей извне. Волна удовольствия накатывала, невыносимая и нежеланная, готовая смести всё на своём пути.
И в пиковый момент, когда её тело уже готово было взорваться судорогой, всё исчезло.
Боль, трение, давление — всё испарилось. Осталась лишь оголённая, дрожащая нервная система и душа, перекошенная от фрустрации. И влажность между ног — жалкое, постыдное доказательство того, что даже в этом акте насилия её плоть предала её.
Она медленно сползла по стене на пол, спрятав лицо в коленях. Теперь он мог терзать её не только во сне и не только намёками. Он мог делать это средь бела дня, в пустом коридоре, доводя её до грани и оставляя в подвешенном состоянии между болью и наслаждением, не давая ни того, ни другого. Он превращал её в инструмент, на котором играл, выжимая из неё немые крики агонии и фрустрации. И с каждой такой невидимой пыткой мысль о том, чтобы найти его и потребовать завершения, становилась не просто страшной фантазией, а навязчивой, унизительной необходимостью.
______________________________________________________________________________________
Измождённая, с разбитой душой и ноющим от фрустрации телом, Мира доплелась до своего угла. Унижение дня, невидимые пытки и постоянное напряжение сделали своё дело. В темноте, под приглушённые всхлипывания других женщин, её рука, дрожа от стыда и отчаяния, сама потянулась вниз.
Это не было удовольствием. Это был акт отчаяния, жалкая попытка силой выжать из своего тела ту разрядку, которую у неё так жестоко украли. Её пальцы были грубы и нетерпеливы, движения — резкими, почти яростными. Она думала не о наслаждении, а о необходимости заткнуть кричащие нервы, обмануть плоть, заставив её поверить, что кошмар если не закончился, то хотя бы отступил на мгновение. Когда короткий, судорожный оргазм наконец накатил, он был пустым. Взрыв белого света перед глазами тут же сменился ещё более густым, давящим мраком. Не облегчение, а лишь физиологическая констатация факта, после которой осталась лишь сокрушительная усталость, липкий пот и горький привкус самоотвращения на языке. С этим чувством она и провалилась в беспокойный, но глубокий сон, её тело, наконец, отключилось, моля о пощаде.
И тогда пришёл он.
Её сон не растворился, а был разорван как гнилая ткань. Одна секунда — чёрная пустота истощения. Следующая — она лежит на спине, пригвождённая к ложу все тем же, знакомым до кошмара, леденящим давлением, а он уже над ней, внутри неё. Его член — не просто ледяной клинок, а нечто более сложное и чудовищное. Основа его была твёрдой и негнущейся, как отполированный базальт, но её влагалище облегало не гладкую поверхность, а покрытую мелкими, геометрически безупречными выпуклостями и ложбинками, будто её растягивал не просто стержень, а некий ключ, входящий в сложный, созданный им же самим замок.
Но на этот раз всё было иначе, хуже. Боль была не шокирующим открытием, а привычным, ужасающим возвращением домой. Её тело, ещё не остывшее после недавней, вымученной судороги, было чувствительным до мучительности. Каждое его движение отзывалось не просто разрывом, а жгучим, воспалённым трением по каждому сверхвозбуждённому нерву, которые она сама только что довела до предела. Он не был груб. Он был безжалостно точен. Его бёдра работали с нечеловеческой ритмичностью, каждый толчок достигая той самой точки, которую она тщетно пыталась стимулировать сама. Но теперь это приносило не намёк на наслаждение, а чистую, концентрированную агонию. Он использовал её собственную, вымученную чувствительность против неё, превращая её в орудие собственной пытки.