— Ты ищешь облегчения? — его голос прозвучал прямо у неё в уме, холодный и ровный, как скала. — Здесь его нет. Здесь есть только я. Только эта боль. Только это растяжение.
Он одной рукой прижал её таз, не позволяя ей вырваться, а другой провёл по её нижней части живота, будто чувствуя, как его член выпирает изнутри, упираясь в шейку матки.
— Ты думаешь, что можешь обмануть плоть, которую я уже приобрёл? — продолжал он, и его слова вбивались в сознание, как гвозди. — Всё, что ты чувствуешь, исходит от меня. Даже твоё отчаяние. Даже твой стыд.
И тогда он вошёл глубже. Не просто толчком, а медленным, неумолимым давлением. Шейка матки, тот последний рубеж, сжалась в тщетной попытке защиты, но он подавлял её сопротивление той же безразличной силой. Остриё его члена, твёрдое и холодное, начало входить в неё, растягивая узкий проход с такой нечеловеческой точностью, что ей показалось, будто её разрывают изнутри тонкой, раскалённой проволокой. Боль была ослепляющей, белой и чистой, вытесняющей все другие мысли.
И в этот момент, когда её матка начала насильственно принимать его форму, она почувствовала, как от поверхности его члена отделилось нечто. Мягкие, но упругие отростки, те самые «ростки», которые она чувствовала в первый раз. Они вытянулись, как щупальца, и упёрлись в стенки её влагалища и шейки матки. Это было не просто проникновение. Это была инопланетная экспансия. Ростки с силой раздвигали её плоть в стороны, растягивая её ещё больше, физически прокладывая путь для своего хозяина, закрепляя его внутри с ужасающей, интимной окончательностью. Она чувствовала, как её внутренности смещаются, подстраиваясь под эту чужеродную структуру, как живая плоть принудительно принимает форму неживого инструмента.
Он наклонился ниже, его губы, холодные, как могильный камень, почти коснулись её уха.
— Ты кончила, чтобы забыться. А я пришёл, чтобы напомнить. Забытье — не для тебя. Ты будешь чувствовать всё. Всегда. Каждый сантиметр. Каждый миг.
И он продолжил, медленно и неумолимо, растягивая её воспалённые, уставшие мышцы, вновь и вновь проходя по тем путям, что она сама пыталась латать своим жалким подобием удовольствия. Каждый толчок теперь был двойной пыткой — от его основного ствола, входящего в матку, и от этих ростков, раздвигающих её изнутри, будто в её утробе распускался ледяной, ядовитый цветок.
На этот раз, когда он заполнил её ледяной пустотой, она не чувствовала ничего, кроме полной, окончательной капитуляции. Он отнял у неё даже это — последнюю иллюзию контроля над собственным телом, превратив её жалкую попытку самоутешения в прелюдию к новому, ещё более изощрённому акту обладания. Теперь она принадлежала ему полностью. И её единственной «милостью» была всепоглощающая боль, которую он дарил, и оглушающая тишина, которая следовала за его уходом — тишина, более громкая, чем любой крик.
ГЛАВА 6. ИСКУШЕНИЕ
Тишина в архиве была обманчивой. Воздух, плотный от пыли веков и запаха старого пергамента, внезапно замер, словно затаив дыхание. Мира подняла голову от свитков — и увидела их. Двое стражей в ливреях Похоти стояли в проеме двери, безмолвные и неумолимые, как предвестники казни. В их пустых глазах не было вопроса, лишь приказ.
Сердце Миры упало, превратившись в ледяной ком. Он не забыл. Несмотря на дни унижений, на ночи, украденные кошмаром, Ша'Мал требовал продолжения своего «урока».
Её повели по знакомому маршруту. На этот раз не через шумные залы, а по задним лестницам, где стены плакали сыростью, а под ногами хрустели панцири умерших насекомых. Каждый шаг отдавался в её ушах громче барабанной дроби. Это был путь на эшафот, где палачом выступало её собственное тело.
Дверь в его личные покои была приоткрыта. Страж молча отступил, пропуская её внутрь. Воздух здесь был густым и тяжёлым, пропитанным запахом дорогих благовоний, пота и чего-то ещё — острого, животного, что заставляло ноздри сжиматься.
Ша'Мал не восседал на ложе. Он стоял у огромного зеркала в позолоченной раме, вглядываясь в своё отражение, будто ища в нём изъян. На нём был тёмный халат, распахнутый на могучей груди.
— А, — произнёс он, не оборачиваясь, его голос был низким и бархатным, как шкура хищника. — Материал для лепки явился.