Он медленно повернулся. Его глаза, тёмные и блестящие, как влажный obsidian, скользнули по ней с ног до головы — оценивающе, холодно, без намёка на ту страсть, которую он олицетворял.
— Я размышлял, — начал он, делая шаг вперёд. — Почему ты до сих пор не сломана? Обычным игрушкам хватает пары уроков. Ты… упряма. В тебе есть стержень. Скала, которую нужно не сломать, а обточить.
Он оказался прямо перед ней. Его пальцы, удивительно длинные и изящные для его мощи, коснулись её щеки. Прикосновение было холодным, как прикосновение змеи.
— Сегодня, — прошептал он, и его губы искривились в подобии улыбки, — мы сменим тактику. Ты будешь не просто участником. Ты будешь… зрителем.
Он схватил её за плечо, развернул и грубо толкнул к массивному резному креслу из тёмного дерева. Усадив себя, он заставил её встать на колени перед ним, а потом рывком посадил её спиной к своей груди. Его руки обхватили её — одна сомкнулась на её талии стальным обручем, другая рванула вниз её простые штаны.
— Смотри, — его шёпот был горячим и влажным в её ухе. Он заставил её поднять голову. Прямо перед ними, в золочёной раме, было то самое зеркало. И в нём, с ужасающей, кристальной ясностью, она увидела их обоих. Его — могущественного, обладающего. И её — бледную, испуганную, с глазами, полными немого ужаса, полуобнажённую и полностью беспомощную на его коленях.
— Смотри, — его шёпот был горячим и влажным в её ухе. Он заставил её поднять голову. Прямо перед ними, в золочёной раме, было то самое зеркало. И в нём, с ужасающей, кристальной ясностью, она увидела их обоих. Его — могущественного, обладающего. И её — бледную, испуганную, с глазами, полными немого ужаса, полуобнажённую и полностью беспомощную на его коленях.
И тогда он резко, без предупреждения, вошёл в неё на всю длину.
Это был не толчок, а удар. Чудовищный, разрывающий удар, вырвавший из её горла короткий, захлёбывающийся вопль. Её тело дико дёрнулось, пытаясь сжаться, спастись, но он прижал её с железной силой, не давая отстраниться ни на миллиметр. В зеркале она увидела, как её глаза закатились от шока, как её рот искривился в беззвучном крике. Он был так глубоко, что ей казалось — он пронзил её насквозь, что кончик его члена упёрся в самое горло. Боль была ослепляющей, белой и горячей, заполнившей всё её существо.
Он не двигался несколько секунд, наслаждаясь её судорогами, её немым ужасом в отражении. Потом его рука потянулась к шнуру своего халата. Со свистом разрезая воздух, шёлковый шнур обвился вокруг её шеи. Он не затягивал его, чтобы задушить, но тугая петля впивалась в кожу, отнимая дыхание, делая её ещё более зависимой от каждого его движения.
— Смотри, — прошипел он уже с откровенной злобой, дёрнув за концы шнура и заставляя её откинуть голову ещё сильнее. — Смотри, как я наполняю тебя. До самого предела.
И он начал двигаться. Короткие, жёсткие толчки, от которых её тело било о него, а в горле перехватывало от тугой петли. Слёзы текли из её глаз ручьями, но он не позволял ей отвернуться от зеркала, от этого зрелища собственного уничтожения. Она видела, как её лицо багровеет, как глаза полны животного страха. Она видела его — огромного, потного, с лицом, искажённым гримасой грубого удовольствия.
И в этот миг абсолютного, физического и душевного растления, когда её тело разрывала боль, а горло сжимала удавка, холодный голос в её сознании прозвучал с новой, пугающей ясностью:
«Хочешь, чтобы это прекратилось? Хочешь, чтобы он никогда больше не мог к тебе прикоснуться?»
Голос Эшэра был подобен ледяной игле, пронзившей огненный хаос боли и унижения. В нём не было сострадания — лишь холодное, безразличное любопытство.
Да! — мысленно взвыла она, не в силах вымолвить ни звука сквозь петлю на шее и захлёбывающиеся рыдания. Прошу! Сделай что-нибудь!
«Умоляй,» — прозвучало в её сознании, и в этих двух словах была вся вселенная презрения. «Умоляй, как рабыня, вымаливающая подачку у своего господина.»
И она стала умолять. Беззвучно, отчаянно, мысленно вкладывая в этот крик всю свою боль, весь свой стыд, всю ненависть к себе и к нему. Она просила, рыдала, молила о спасении.
В ответ пришла лишь… тишина. Глухая, леденящая, полная насмешки.