И он вошёл. Не во влагалище, а в другое, более узкое и защищённое место. Это был не толчок, а медленное, неумолимое ввинчивание, разрыв, от которого её сознание помутнело. Крик застрял в горле, превратившись в хриплый, задыхающийся звук. Боль была иной — острой, жгучей, непривычной, словно её рассекали надвое раскалённым ножом. Он не спешил, наслаждаясь каждым сантиметром своего продвижения, каждым её содроганием, каждым прерывистым всхлипом.
Когда он был погружён до конца, он замер, давая ей прочувствовать всю глубину этого нового проникновения.
— Видишь? — он тяжело дышал ей в затылок. — Всё твоё тело — моё. Каждая щель. Каждая дырочка. Всё существует только для моего удовольствия.
Он начал двигаться. Короткие, резкие толчки, от которых её тело билось о каменный пол. Каждое движение отзывалось разрывающей болью в самой глубине, заставляя её пальцы судорожно царапать камень. Он говорил ей грязные, унизительные слова, описывая, что он делает, как он её разрывает, как она ему принадлежит. Его руки держали её за бёдра, не давая ей сомкнуть ноги, выставляя её на растерзание перед невидимыми зрителями — призраками этого дворца.
Она пыталась уйти в себя, отключиться, как делала раньше, но боль была слишком конкретной, слишком физической. А холодный разум Эшэра, наблюдавший за этим со стороны, лишь констатировал: «Боль — это сигнал. Прими его. Сделай его частью себя. Он думает, что ломает тебя. Позволь ему думать так. Пусть он насытится твоим мнимым поражением».
— Что, молчишь? — его хриплый голос прорывался сквозь её попытки спрятаться в собственном сознании. Он наклонился ниже, его губы почти касались её уха. — Или тебе нравится? Молчишь, как сука, которую правильно трахнули? Говори! Нравится, когда тебя рвут в заднице?
Она стиснула зубы, пытаясь не издавать звуков, но он вырвал их у неё очередным жёстким толчком, заставившим её тело дёрнуться и выдохнуть сдавленный стон.
— Ага, вот и он, твой голосок, — с удовольствием прошипел он. — Знаю я этих тихонь. Снаружи — лёд, а внутри… внутри всё горит от стыда, да? Горит от того, как твоя собственная плоть предаёт тебя, принимая меня?
Его руки скользнули с её бёдер вверх, к талии, грубо сжимая её.
— Смотри, какая ты узкая… даже здесь, — он с силой вдавил себя глубже, и она застонала, не в силах сдержаться. — Я растягиваю тебя, маленькая ледышка. Делаю из тебя дыру, созданную только для меня. Ты чувствуешь, как твои кишки облегают меня? Скоро ты будешь чувствовать меня здесь, даже когда я буду далеко.
Он ускорился, его бёдра с размаху бились о её ягодицы, шлёпая по коже, уже покрытой багровыми отпечатками его пальцев.
— Ты думала, что спрячешься? Что твой холод спасёт? Ничего нет. Только это. Только моя плоть в твоей плоти. Только мой пот на твоей спине. Ты вся пропахла мной. Внутри и снаружи. Ты — мой вымытый пол, моя отхожая яма. И ты будешь благодарна за каждый мой толчок, потому что он напоминает тебе, кто ты. Никто. Ничто. Просто дырка, которую я использую.
Он одной рукой схватил её за волосы, грубо откинув её голову назад, выгибая спину в неестественной позе.
— Кончишь для меня? А? — он рычал ей в ухо, его дыхание было горячим и липким. — Хочешь, чтобы твоё тело затряслось от моего члена в этой дырке? Сделай это. Кончи, как последняя шлюха. Покажи мне, что ты хоть на что-то годишься.
Он двигался с животной яростью, его слова смешивались с хлюпающими звуками и её прерывистыми, задыхающимися всхлипами. Каждое его слово было иглой, вонзающейся в её сознание, каждое описание — новым слоем унижения, наносимым поверх физической боли.
— Да, вот так… принимай… вся… — его голос сорвался на низкий, удовлетворённый рык, когда его тело напряглось в финальном спазме. Он вогнал себя в неё до предела, заливая её кишки горячей влагой, и ещё несколько секунд стоял неподвижно, тяжело дыша, его пот капал на её спину.
Но вместо того чтобы отстраниться, его руки, скользкие от пота, обхватили её под грудью и за бедро. С грязным, мокрым звуком он не вышел из неё, а, напротив, глубже вжал свой член в её разорённый анус, поднимая её с пола. Она повисла на нём, как тряпичная кукла, её ноги беспомощно болтались, а его плоть всё ещё насильно растягивала её изнутри.
— Нет, нет, рано ещё, моя ледяная свинка, — прохрипел он, его губы изогнулись в ухмылке у её уха. — Ты должна увидеть. Увидеть, во что ты превращаешься.