Он понёс её, не выходя из неё, к огромному зеркалу. Она видела их отражение: его могучую, потную фигуру позади, её бледное, искажённое болью лицо, и своё тело, безвольно лежащее на его груди. Его руки грубо раздвинули её ягодицы, обнажая взгляду место их чудовищного соединения — его толстый, тёмный член, глубоко вошедший в её сфинктер, её растянутое, покрасневшее отверстие, смазанное её слизью и его семенем.
— Смотри, — его шёпот был полон злобного восторга. Он слегка пошевелил бёдрами, и его член внутри неё сдвинулся, заставив её застонать от новой волны боли. — Смотри, как глубоко я вошёл. Ты думала, у тебя есть место, куда ты можешь спрятаться? Нет. Я заполняю всё. Даже твоё грязное нутро теперь моё.
Одной рукой он опустился и с силой надавил на её низ живота.
— Чувствуешь? — он нажал сильнее, и по её внутренностям прокатилась спазмирующая волна, заставившая её скулить. — Это я. В самой глубине. Я наполнил тебя так, что твои кишки раздвинулись. Ты теперь носишь меня в самом своём нутре. Каждый раз, когда ты сделаешь шаг, ты будешь чувствовать, как я перекатываюсь в твоей заднице. Каждый раз, когда ты сядешь, ты будешь чувствовать, как моё семя давит на твои стенки изнутри. Ты никогда не забудешь этот момент. Никогда.
Он снова начал двигаться, короткими и глубокими толчками, заставляя её смотреть в зеркало, как её лицо искажается гримасой агонии с каждым его движением. Это было зрелище, превосходящее по унижению всё, что было до этого. Он не просто насиловал её тело — он демонстрировал ей её полную, тотальную побеждённость, физическую и моральную.
И всё это время холодное присутствие Эшэра в её разуме безмолвно впитывало каждую деталь, каждую крупицу стыда, каждый изгиб её искалеченной воли, готовясь превратить это в новое, более прочное звено её рабства.
______________________________________________________________________________________
Ша’Мал, с насмешливым похлопыванием по её ягодице, наконец удалился, оставив дверь в свои покои открытой настежь. Его уход был таким же унизительным, как и присутствие — демонстрацией того, что она даже не заслуживает того, чтобы её выдворили, она была настолько ничтожна, что могла валяться здесь, как использованная тряпка.
Мира лежала на его огромном ложе, в пятнах крови, пота и семени. Боль в разорённом теле была всеобъемлющей, пульсирующей огненной волной. Она не двигалась, глядя в золочёный, причудливо изогнутый потолок. Слёз больше не было. Была только пустота, огромная и бездонная, как взгляд Эшэра.
И тогда из этой пустоты, холоднее, чем камень под её спиной, прозвучал его голос. Не в ушах, а в самой сердцевине её сломанного «я».
«Ты видишь теперь природу их власти? Грубая сила. Животное утверждение своего превосходства через боль более слабого. Это будет продолжаться».
Голос был ровным, без интонаций, как чтение с древнего скрижаля.
«Он будет приходить снова. И снова. И снова. Он будет пробовать тебя в новых позах, находить новые дыры в твоей плоти, чтобы заполнить их своей грязью. Он будет заставлять тебя кричать, пока твоё горло не онемеет. Он будет использовать тебя на пирах, чтобы унизить перед другими. День за днём. Месяц за месяцем. Пока твоё тело не одряхлеет, а разум не рассыплется в прах. Это — твоё будущее. Единственное, что тебя ждёт в этом мире».
Слова падали в тишину её сознания, как капли ледяной воды. Они не несли угрозы. Они несли истину. Самую ужасную, какую только можно себе представить. Истину без надежды.
«Они называют меня Грехом. Но разве это — не истинное падение? Быть вечной вещью. Вечным унитазом для чужой похоти. Это — твой удел. Прими его».
Мира медленно перевела взгляд с потолка на свою руку, лежащую на шелковой простыне. Ту самую руку, что так беспомощно царапала камень. Она смотрела на неё, как на чужую.
И тогда голос изменился. В нём появился оттенок… не интереса, нет. Скорее, делового предложения.
«Но есть иной путь. Я могу положить конец этому. Не сегодня. Не завтра. Но — конец. Я могу сделать так, что ни он, ни кто-либо другой никогда больше не коснутся тебя без твоего желания. Я могу дать тебе силу стереть его, как стирают пыль с камня. Силу, перед которой все их дворцы — карточный домик».
Она не ответила. Не мысленно, не вслух. Она просто слушала, её взгляд застыл на собственной руке.