Он исчез, оставив её одну в физическом мире. За стенами доносились привычные ночные звуки дворца — шаги стражи, приглушённые голоса, чей-то сдавленный плач.
Мира перевернулась на спину и уставилась в потолок. Завтра Ша’Мал снова пришёл бы за ней. Он снова будет пытаться сломать её своим грубым телом и грязными словами.
Но теперь у неё был инструмент. Пустота. И она знала, что на этот раз всё будет иначе. Она не будет сопротивляться. Она не будет плакать. Она будет наблюдать. И в этом наблюдении будет зреть семя её будущей мести — мести, которая будет совершена не ею, а тем холодным орудием, в которое она постепенно превращалась.
ГЛАВА 8. ПРАКТИКА В ПОКОЯХ ПОХОТИ
Стражи пришли за ней снова, как и ожидалось. На этот раз Мира почти не чувствовала страха. Вместо него внутри зияла холодная, хрупкая пустота, которую она с таким трудом собрала. Она шла, повторяя про себя новый закон: «Боль — это просто сигнал. Унижение — это просто концепция». Она была готова быть сосудом, а не участником.
Ша’Мал ждал её, расхаживая по покою. Он взглянул на неё, и его взгляд, привыкший выискивать страх или вызов, скользнул по ней, не задерживаясь. Её спокойствие его не разозлило и не заинтересовало. Оно было для него фоном.
— Ложись, — сказал он просто, указывая на ковёр. В его голосе не было ни страсти, ни злобы. Была лишь констатация.
Она легла, глядя в потолок, отгораживаясь внутренней пустотой. Она была готова принять боль, позволить ей пройти сквозь себя.
Он вошёл в неё без прелюдий, с той же методичной, грубой силой. Боль, острая и знакомая, пронзила её. Она сжала зубы, концентрируясь на дыхании, наблюдая за ощущениями со стороны. «Сигнал. Просто сигнал».
И тут он заговорил. Но это были не те грязные, унизительные слова, что рвали душу. Его голос был ровным, почти деловым, пока его бёдра мерно ударялись о её плоть.
— Старейшина Борк прислал отчёт, — сказал он, словно беседуя с советником. — Урожай снова скудный. «Каменная болезнь» добирается до корней в оранжереях.
Он поменял угол, и боль вспыхнула с новой силой. Мира вздрогнула, и её концентрация дрогнула. О чём он...?
— Нужно будет урезать пайки черни, — продолжил он, его движения не прерывались. — И увеличить налог на уголь с шахт Уныния. Хотя оттуда уже почти ничего не идёт.
Он говорил о хозяйственных делах. О поставках, о налогах, о решениях, влияющих на тысячи жизней. И всё это — пока его тело использовало её с безразличной регулярностью станка.
В этот миг её хрупкая пустота рухнула окончательно. Не из-за боли. Из-за этого разговора.
Её надежда, её последняя детская вера в то, что её состояние как-то влияет на него, испарилась, как дым. Ей казалось, что если она будет достаточно спокойной, достаточно «пустой», он потеряет к ней интерес. Но он и не терял его, и не приобретал. Она была для него не субъектом, а объектом. Фоном. Вещью, которую можно использовать, параллельно занимаясь настоящими делами.
Слёзы, настоящие, горькие и бессильные, снова хлынули из её глаз. Но теперь это были слёзы не от боли, а от осознания. Осознания её абсолютной, тотальной ничтожности в его глазах.
Он заметил её слёзы лишь краем глаза, и его лицо исказила легкая гримаса досады, словно он увидел пятно на дорогой одежде.
— Надоели эти слёзы, — пробормотал он, его голос был ровным, без злобы. — Мешаешь сосредоточиться.
Его движения не стали ни грубее, ни нежнее. Они оставались такими же методичными и эффективными. Он откинулся чуть назад, сменив хват на её бёдрах, и замедлил ритм, но не для того, чтобы дать ей передышку, а чтобы лучше видеть. Его взгляд скользнул вниз, к месту их соединения, с видом знатока, оценивающего работу механизма.
Мира, повинуясь его безмолвному давлению, лежала неподвижно, её тело было напряжённым ложем для его удовольствия. Она чувствовала каждый сантиметр его члена внутри себя — он был твёрдым, почти негнущимся, как полированная древесина. И тогда она сама увидела это. При каждом его плавном, поступательном движении, под бледной кожей её низа живота, от лобка и почти до пупка, возникала и исчезала отчётливая, продолговатая выпуклость. Это был контур его члена, выпирающий изнутри, деформирующий её плоть. Её собственное тело становилось прозрачным футляром, обнажающим инструмент её унижения.