Ша’Мал следил за этим зрелищем с холодным интересом. Он наблюдал, как её плоть обтягивает его, как этот бугорок скользит туда-сюда, будто нечто живое и чужеродное копошится под её кожей. Он не улыбался от возбуждения. Его выражение лица было сосредоточенным, почти научным. Он одной рукой продолжал поддерживать её таз, а другой надавил на её живот прямо над той самой двигающейся выпуклостью, усиливая давление, заставляя её глубже прочувствовать его присутствие, его форму, его неумолимый размер.
— Вот видишь, — произнёс он тихо, его голос был низким и ровным, как гудение машины. — Идеальная посадка. Ты принимаешь мою форму, как мягкий воск. Твоё нутро повторяет каждый изгиб.
Он снова начал двигаться, и теперь она не могла оторвать глаз от этого жуткого зрелища — от того, как её собственное тело демонстрировало каждую фазу его использования. Она видела, как кожа натягивается и выпирает, когда он входит до упора, и как она опадает, когда он отодвигается. Это было настолько интимно и отстранённо одновременно, что её разум цепенел. Он использовал её не просто как вещь, а как интерактивное пособие по собственному удовлетворению.
Он не смотрел на её лицо, не искал в её глазах отклика. Его взгляд был прикован к тому, как его плоть двигалась внутри её плоти, как её живот становился живым доказательством его власти. Он был страстным любовником, но его страсть была направлена не на неё, а на сам акт обладания, на наблюдение за тем, как материя подчиняется его воле.
Когда его ритм участился, выпуклость на её животе стала двигаться быстрее, почти судорожно. Он издал низкий, удовлетворённый звук, но его глаза оставались ясными и внимательными, фиксируя последние толчки, которые отзывались внутри неё глубокими, почти болезненными ударами по шейке матки. Он кончил, заливая её горячей влагой, и ещё несколько секунд просто смотрел, как её растянутый живот медленно возвращается к своему обычному состоянию, будто наблюдая за спадом волны.
Одним резким движением он перевернул её на живот. Его руки грубо раздвинули её ягодицы, обнажая растянутое, покрасневшее отверстие. Он не стал готовить её. Он просто направил головку своего члена к её анусу.
— Здесь тоже моё, — констатировал он.
И начал входить.
Первым пришло ощущение давления — тупого, неумолимого, растягивающего ткани до предела. Мира замерла, вся её сущность сжалась в точку, пытаясь применить урок Эшэра. «Боль — это просто сигнал. Это не я. Это просто ощущение».
Но это было не просто ощущение. Это было насилие. Медленное, целенаправленное, физическое уничтожение её границ. Когда он преодолел первое, самое тугое сопротивление, боль из тупой превратилась в острую, жгучую, разрывающую. Она вскрикнула — коротко, глухо — и вцепилась пальцами в ковёр.
«Прими. Пропусти через себя», — отчаянно твердила она себе, чувствуя, как её сознание заливает огненная волна. Она пыталась дышать, наблюдать, но её разум был парализован животным ужасом и агонией. Это было слишком физически, слишком по-настоящему. Его член, огромный и негнущийся, входил в неё, раздвигая мышцы, которые никогда не были предназначены для такого вторжения.
Он двигался внутрь с ужасающей медлительностью, и с каждым миллиметром её внутренности приспосабливались, растягивались, рвались. Она чувствовала каждый микрон этого пути, каждое мышечное волокно, сдавленное и деформированное. Это было похоже на то, как её заживо втискивают в слишком тесную каменную форму, ломая кости.
«Не я... это не я...» — но это была она. Это было её тело, её плоть, её нервы, которые кричали в один сплошной, оглушительный визг. Слёзы снова хлынули из её глаз, но теперь это были слёзы чистой, нефильтрованной физиологической агонии. Все её попытки отстраниться, все её медитации рассыпались в прах перед простым, грубым фактом насилия над её плотью.
Он был полностью внутри. Он замер на мгновение, давая ей прочувствовать всю глубину этого проникновения, всю невыносимую полноту, с которой он заполнил её. Она лежала, беспомощно всхлипывая, её тело тряслось в мелкой дрожи. Она не могла принять эту боль. Она не могла сделать её просто «сигналом». Она была этой болью. И в этот момент она поняла, что все её попытки обрести пустоту были детской игрой по сравнению с этим.