Только когда он начал двигаться снова, короткими, глубокими толчками, от которых её тело билось о ковёр, в её сознании, сквозь рёв боли, пробилась одна-единственная, ясная и холодная мысль, похожая на обет:
Хорошо. Я не могу перестать это чувствовать. Но я запомню. Я запомню каждое мгновение. И однажды... однажды я заставлю его почувствовать это в тысячу раз сильнее.
И это была не надежда. Это была клятва, высеченная на костях.
ГЛАВА 9. КЛЯТВА НА КОСТЯХ
Ша’Мал ушёл, насыщенный и равнодушный. Он оставил её на полу своих покоев, как оставляют выжатую тряпку. Мира не сразу смогла пошевелиться. Её тело было единым, пульсирующим синяком, а внутри всё горело огнём, смешанным с ледяным семенем. Но странным образом, эта всепоглощающая физическая агония была теперь чище, яснее той, что она пыталась подавить. Боль была врагом, но честным. В отличие от иллюзий, которые она только что похоронила.
Она не позволила стражам тащить себя. Собрав волю в кулак, она сама поднялась на дрожащие ноги и, не глядя на них, поплелась прочь. Её походка была перекошенной, неестественной, каждый шаг отзывался резью в разорённых глубинах. Она чувствовала, как по её ногам стекают тёплые, липкие следы его семени. Это было мерзко, унизительно, но теперь это тоже было просто фактом. Данными.
По пути в каморку её сознание, очищенное от паники, работало с холодной, почти машинной эффективностью. Оно анализировало.
Факт первый: Ша’Мал — не личность, с которой можно договориться. Он — явление природы, стихия по имени «Похоть». Стихии не уговоришь.
Факт второй: Моё тело слабо и уязвимо. Оно будет принимать его снова и снова, и будет испытывать боль. Попытки сделать его невосприимчивым провалились.
Факт третий: Эшэр предлагает силу, но цена — я сама. Всё, что я есть.
Вывод: Приём «пустоты» не работает как щит. Но он может работать как… тигель. Сосуд, в котором боль и унижение не съедают меня изнутри, а переплавляются во что-то иное. В топливо. В ту самую клятву, что я дала.
Она дошла до своей каморки. Женщины, увидев её — бледную, с пустыми глазами, в грязной, пропахшей им одежде, — расступились в суеверном ужасе. Она прошла к своему углу и рухнула на дощатые нары, повернувшись лицом к стене.
Физическое тело требовало своего. Его трясло от перенапряжения, из горла рвался комок, мутило от пережитого шока. Она позволила этому быть. Она не боролась с рыданиями, которые, наконец, вырвались наружу. Но на сей раз это были не слёзы отчаяния. Это была буря, необходимая для очищения. Она плакала, пока её не начало рвать желчью, пока дрожь не стала стихать, смениваясь леденящим изнеможением.
И когда тело, наконец, успокоилось, исчерпав все ресурсы, наступила та самая тишина. Не пустота, которую она пыталась создать насильно, а тишина после бури. В этой тишине не было места иллюзиям. Была только обожжённая, стерильная почва её воли.
И тогда она позвала его. Не мольбой о спасении. Не просьбой о силе. Она позвала его как партнёра по сделке, сторона которой наконец-то поняла все условия.
«Я готова», — прозвучало в мраке её сознания. «Я принимаю твою цену. Забери всё, что осталось. Боль. Стыд. Память. Имя. Сделай из этого оружие. Я стану твоим орудием. Но я хочу быть острым. Я хочу быть неотвратимым. Научи меня не не чувствовать боль, а обращать её вовне. Научи меня быть болью для тех, кто её причиняет».
Она не ожидала немедленного ответа. Она просто изложила своё требование. Свою часть сделки.
Ответ пришёл не как голос, а как изменение в самой ткани реальности вокруг неё. Воздух в каморке стал гуще, тяжелее. Свет от тусклой лампы-гриба померк, будто его поглотила внезапная тень. Дрёжащие звуки дворца — плач, шёпот, скрип — исчезли, сменившись оглушающей, абсолютной тишиной.
И тогда из этой тишины, холоднее космоса и твёрже алмаза, пришло осознание. Не слово, а знание, вбитое в её сущность.
Условия приняты.
И начался настоящий урок. Не медитация. Не наблюдение. А переплавка.