Она чувствовала, как исчезает. Не умирает, а растворяется, как крупица соли в ледяном океане его сущности. Её клятва, её готовность стать орудием, исполнялась с ужасающей буквальностью. Её «я» становилось «ним». Её боль становилась его холодом. Её ненависть — его безразличием.
Это было изнасилование, по сравнению с которым всё, что делал Ша’Мал, было грубой детской забавой. Ша’Мал насиловал тело. Эшэр насиловал сам факт её существования.
И в самый пик этого метафизического акта, когда её сознание уже готово было разлететься на атомы, он, наконец, сдвинулся. Один раз. Короткое, мощное движение, которое отозвалось не в её теле, а в самой основе мира. И она почувствовала, как что-то перетекает из него в неё. Не жидкость. Не энергию. Закон. Новый, чужой, неумолимый закон бытия, вколоченный в самую сердцевину того, что когда-то было Мирой.
И в самый пик этого метафизического акта, когда её сознание уже готово было разлететься на атомы, он, наконец, сдвинулся. Один раз. Короткое, мощное движение, которое отозвалось не в её теле, а в самой основе мира. И она почувствовала, как что-то перетекает из него в неё. Не жидкость. Не энергию. Закон. Новый, чужой, неумолимый закон бытия, вколоченный в самую сердцевину того, что когда-то было Мирой.
И тогда его член внутри неё изменился.
Затем последовало привычное ощущение тонкие упругие отростки вытянулись вдоль его ствола расталкивая стенки ее влагалища. Сначала это были просто крошечные бугорки, но с каждым ударом её пульса они удлинялись, становясь цепкими щупальцами. Они с легкостью открыли шецку матки после расстяжки Ша"Мала.
Он начал двигаться. Медленно, с нечеловеческой, неумолимой ритмичностью. И эти ростки зашевелились. Они не просто скользили по её воспалённым, растянутым стенкам. Они впивались. Не для того, чтобы разорвать, а для того, чтобы закрепиться, проникнуть глубже, найти каждую микроскопическую складку, каждую нервную окончание.
Одновременно его рука, до этого лежавшая на её лбу, плавно переместилась к её горлу. Пальцы, холодные и твёрдые, как сталь, сомкнулись вокруг шеи не с яростью, а с хирургической точностью. Он не сдавливал её с силой, он просто... перекрывал. Воздух перестал поступать в лёгкие. В ушах зазвенело, в глазах поплыли тёмные пятна.
И сквозь нарастающий гул гипоксии, прямо в её парализованное сознание, врезался его голос. Он был тише шёпота и громче грома, и каждое слово было похоже на удар ледяного долота по её рассыпающемуся «я».
«Возьми.»
Его бёдра ударили в неё с новой силой, а щупальца внутри впились в её шейку матки, заставляя её изогнуться в немой судороге.
«Всё, что я тебе даю.»
Он вышвырнул из неё остатки воздуха коротким, безжалостным толчком. Ростки на его члене задвигались быстрее, растягивая её изнутри в разных направлениях, будто пытаясь разорвать на части не физически, а сенсорно.
«В особенности...»
Он замер на мгновение, давая ей прочувствовать всю полноту этого чудовищного проникновения, всю агонию от щупалец, впившихся в самые сокровенные, самые нежные ткани её тела. Его пальцы на горле слегка сжались, и мир перед её глазами поплыл, замедляясь.
«...боль.»
И тогда он обрушился на неё. Его движения стали не ритмичными, а хаотичными, яростными, но при этом сохраняющими ту же леденящую, безразличную точность. Каждый толчок был рассчитан на то, чтобы причинить максимум страдания. Он бил в самые глубокие, самые уязвимые уголки её существа, а те самые отростки работали как микроскопические кнуты, хлеща по нервным окончаниям, которые она не знала, что у неё есть.
«Я сделаю тебе невыносимо больно, — его мысль была ровной, как поверхность могильной плиты. Чтобы у тебя была практика. Чтобы твоя пустота научилась вмещать не только его жалкое семя, но и мою суть. Боль — это дар. Прими его. Стань им.»
И она принимала. У неё не было выбора. Её тело рвалось на части, её сознание гасло от нехватки воздуха, её душа была распята на ледяном кресте его воли. Но в самой глубине, в той самой точке, куда он вбил свой закон, что-то откликалось. Её собственная, новая воля, выкованная из отчаяния и ненависти, цеплялась за его слова как за инструкцию. Практика. Это была не пытка. Это был тренировочный полигон. И её учили самому главному — как оставаться собой, когда тебя стирают в порошок. Как превращать агонию в топливо.