Она не сопротивлялась. Она просто... существовала. И в этом существовании, сквозь невыносимую боль и леденящий холод, она училась. Училась быть его орудием.
ГЛАВА 10. ТЕНЬ НАД БАШНЕЙ СКОРБИ
Приказ поступил не от Ша’Мала. Свиток с печатью Повелительницы Зависти, изящной и ядовитой, как змеиный клык, был передан ей в архиве дежурным стражем. Мира развернула его. Бумага пахла увядшими розами и озоном. Её вызывали в Башню Скорби для сверки отчётов о поставках редких чернил. Стандартная задача, но маршрут вёл через крыло Уныния.
Сердце её не заколотилось от страха. Оно ровно и холодно качнулось, как маятник. Это был шанс. Первая возможность выйти за пределы замкнутого круга «каморка – покои Похоти». Увидеть больше.
Дорога заняла больше часа. Она шла по бесконечным переходам, и с каждым шагом воздух менялся. Удушающая сладость Похоти сменялась едким, горелым запахом Гнева, потом — стерильной пылью Гордыни. Дворец был живым организмом, и каждый Грех был его больным органом.
И вот она достигла границ Уныния.
Здесь не было стражей. Не было нужды. Воздух сам по себе был тюрьмой. Он был густым, вязким, как сироп, и высасывал из лёгких не воздух, а саму волю к движению. Свет магических сфер тускло мерцал, будто ему было лень гореть. По стенам, некогда покрытым фресками, ползла серая плесень безразличия.
Мира шла, и её ноги становились тяжёлыми, как свинец. Внутри зашевелился червь апатии, шепчущий: «Сядь. Остановись. Зачем куда-то идти? Всё бессмысленно». Это было не нападение. Это было медленное, тотальное удушение души.
Она ощутила на себе взгляды. В нишах и тёмных дверях стояли обитатели этого крыла. Не пленники, не слуги — просто люди. Они не двигались, не разговаривали. Они просто стояли и смотрели в пустоту, их глаза были пусты, как высохшие колодцы. Один из них, молодой мужчина, медленно, с тихим хрустом, повернул голову, следя за ней. В его взгляде не было ни любопытства, ни угрозы. Лишь слабый, угасший вопрос: «Зачем?»
«Затем, что я не ты», — мысленно ответила ему Мира, и её внутренняя пустота, выкованная Эшэром, сжалась в ледяной щит. Чужая апатия разбивалась о её безразличие, которое было не отсутствием чувств, а оружием. Она шла дальше, оставляя застывший мир Уныния позади.
Башня Скорби пахла старыми книгами, ладаном и солью от высохших слёз. Повелительница Зависти, Лайра, была существом изящным и хрупким на вид, с большими, влажными глазами, в которых вечно стояла непролитая обида. Её пальцы, длинные и нервные, перебирали чётки из слезочек.
— Архивариус, — её голос был тихим шелестом шёлка. — Наконец-то. Я жду отчёты из кузниц Гнева уже третью луну. Они, конечно, ничего не пришлют. Они только и умеют, что ломать и жечь. Им плевать на тонкую работу. Им всё равно, что у меня самые искусные каллиграфы чахнут без качественной туши.
Она говорила, не глядя на Миру, её взгляд блуждал по полкам со свитками, полным ненаписанных стихов и неосуществлённых планов.
— А Гордыня? — продолжала она, и в её голосе зазвенел знакомый, ядовитый оттенок. — Они прислали нам бумагу. С насечками. Будто нам нужны их жалкие знаки отличия на полях наших элегий! Они думают, что их статус может компенсировать отсутствие у них вкуса?
Мира молча протянула свитки. Она наблюдала. Это была не грубая сила Похоти и не всепоглощающая апатия Уныния. Это была изощрённая, самопожирающая горечь. Власть, построенная на вечном сравнении и вечной нехватке.
Лайра вдруг резко повернулась к ней, её глаза сузились.
— А ты... ты от Ша’Мала, да? — она скользнула взглядом по простой одежде Миры, и в её взгляде мелькнуло что-то острое, голодное. — Он... часто требует тебя к себе?
Вопрос висел в воздухе, тяжёлый и липкий. Мира почувствовала не похоть, а нечто иное — жгучую потребность знать, обладать информацией как суррогатом обладания.
— Я исполняю свои обязанности, госпожа, — ровно ответила Мира, не подтверждая и не отрицая.
Лайра изучала её ещё мгновение, а потом её плечи обмякли, и она отвернулась, словно потеряв интерес.
— Да. Конечно. Иди. Всегда одно и то же. У других есть всё, а у меня... лишь долги и чужие ошибки.
Возвращаясь, Мира на мгновение заблудилась и вышла на галерею, с которой открывался вид на внутренний двор Гнева. Внизу, на закопчённом плацу, Повелитель Гнева, гигантский Каэл, в ярости крушил тренировочные манекены. Каждый удар его молота отзывался глухим гулом, а его рёв был похож на звук ломающегося металла. Но сегодня в его ярости была странная, отчаянная нота. Он не просто крушил — он искал что-то, какую-то недостижимую точку насыщения, которая всё ускользала.