Пока его бёдра с размаху бились о её плоть, а его тяжёлое дыхание свистело у неё над ухом, она мысленно обращалась к тому гулу, что чувствовала за каменной стеной.
«Вот он», — думала она, концентрируясь на каждом толчке. «Вот его суть. Грубая, ненасытная, пустая. Он не создаёт, он только потребляет. Он — эхо. Слабое эхо той силы, что спит внизу».
Ша’Мал, чувствуя её непривычную скованность — не сопротивление, а скорее... сосредоточенность, — зарычал от злости.
— Шлюха деревянная, — прохрипел он, хватая её за волосы и пригибая её голову ниже к полу. — Шевелись! Хоть на это сгодись!
Она не стала шевелиться. Вместо этого она сжала все мускулы внутри, приняв его не как насильника, а как неодушевлённый объект, инструмент пытки, который нужно перетерпеть. Она представляла, как его член — это не часть живого существа, а просто холодный клинок, такой же, как у Эшэра, только грязный и примитивный. Эта мысленная подмена делала боль чуть более отстранённой, чуть менее личной.
Он ускорился, его движения стали резкими, почти яростными. Он пытался прорвать её новую, ледяную броню, достучаться до той частицы её, что ещё могла чувствовать себя осквернённой. Но чем яростнее он был, тем сильнее она чувствовала его слабость. Его потребность в её реакции была его уязвимостью.
Когда он кончил, с коротким, злым рыком, и оттолкнул её, она не упала. Она медленно поднялась на колени, её спина была прямой.
— Убирайся, — бросил он, отворачиваясь и направляясь к кувшину с вином. В его голосе не было удовлетворения, лишь усталое раздражение.
Мира встала, натянула одежду и вышла. Она не чувствовала себя победительницей. Она не чувствовала себя сломленной. Она чувствовала... результат эксперимента. Она применила новый метод психической защиты, и он сработал. Не идеально, но он сработал.
Возвращаясь по коридорам, она осознала главное различие. Насилие Ша’Мала было физическим актом, направленным на её тело. Вторжение Эшэра было метафизическим, направленным на её суть. И теперь, столкнувшись с первым, она всё яснее понимала природу второго.
Одно было грязным, земным и, в конечном счёте, ограниченным. Другое — безграничным, холодным и вечным.
И эта мысль, как ни парадоксально, принесла ей странное утешение. Пока она была вынуждена терпеть первое, она знала, что существует сила, способная стереть его, как песчаную замку. Вопрос был лишь в цене. И она всё ещё не была готова её заплатить. Но чаша весов медленно, неумолимо колебалась.
ГЛАВА 12. ДАВЛЕНИЕ ПУСТОТЫ
Следующие дни стали для Миры испытанием на прочность её новой, хрупкой оболочки. Ша’Мал, казалось, почуял в ней перемену. Его приглашения участились, а жестокость стала более изощрённой. Он не просто использовал её тело; он искал в ней слабину, ту самую трещину, через которую можно было бы вернуть её в состояние скулящего, подавленного существа. Он приказывал ей принимать унизительные позы, растягивая её суставы до хруста, и внимательно следил за её лицом, выискивая гримасу боли. Но находил лишь маску ледяного безразличия, за которой скрывалась кипящая работа мысли.
Именно в эти моменты, на грани физической агонии, голос Эшэра звучал в её сознании особенно ясно. Он не утешал. Он не подбадривал. Он констатировал.
«Он ищет твою человечность, — звучал холодный, безличный тон, пока Ша’Мал с силой входил в неё. — Тот клочок тепла, что ты ещё хранишь. Отдай её ему. Отдай ему эту боль. Она бесполезна. Она — якорь, что держит тешь в его мире».
А потом, когда Ша’Мал уходил, оставляя её разбитой и залитой его семенем, голос возвращался, предлагая нечто иное.
«Я могу забрать это. Не только боль. Саму память об этом. Ощущение грязи на коже. Тяжесть внизу живота. Горький привкус унижения. Я могу сделать так, что это станет просто... данными. Информацией, лишённой смысла».
Искушение было чудовищным. После особенно жестокого визита, когда её тело горело одним сплошным синяком, а внутренности ныли от грубого вторжения, она лежала в своей каморке и почти... почти мысленно кивнула. Почти сказала «да».
Но что-то удерживало её. Крошечная, упрямая искра. Не надежда, нет. Скорее, страх. Страх окончательно перестать быть собой. Страх стать тем самым пустым сосудом, о котором он говорил. Если она отдаст ему даже эту боль, эту грязь — что от неё останется? Чем она будет отличаться от тех застывших фигур в крыле Уныния?