Однажды, выполняя поручение в библиотеке Гордыни, она наткнулась на старый, полуистлевший фолиант. Это был не магический трактат, а сборник легенд и мифов, созданных ещё до эры Повелителей. Один из них рассказывал о «Великой Пустоте», что существовала до начала времён. Не о тьме, ибо тьма — это отсутствие света. А о чём-то, что было отсутствием всего. И из этой Пустоты, гласила легенда, родилось Первое Слово, первый акт воли, который и создал мироздание.
Мира замерла, держа в руках хрупкие страницы. Эшэр... он был не просто древней силой. Он был той самой изначальной Пустотой. Не Грехом, а тем, что было до любого понятия о добре и зле. Его пробуждение было не просто угрозой для Повелителей. Это была угроза для самого существования всего сотворённого. Он не хотел править. Он хотел отменить.
Эта мысль должна была ужаснуть её. Но вместо этого она принесла странное, леденящее спокойствие. Её маленькая, личная трагедия терялась в масштабах этой космической драмы. Быть сосудом для такой силы... это было одновременно и ужасающе, и... неизмеримо значимо.
Вернувшись в архив, она обнаружила, что её скромный уголок разгромлен. Свитки, которые она аккуратно раскладывала, были разбросаны, а её единственная, потрёпанная подушка — разрезана. Рядом стояла та самая коренастая женщина, что когда-то запрещала ей подходить к колодцу.
— Скверна, — прошипела та, брызжа слюной. — Ты приносишь несчастья! После того как тебя стали замечать в других крыльях, запасы воды в Похоти стали горчить! Уголь в кузницах Гнева прогорает в два раза быстрее! Это ты! Ты — гниль, что ползёт по нашему дому!
Мира не ответила. Она смотрела на женщину, и в её взгляде не было ни страха, ни гнева. Было понимание. Это был не просто бытовой конфликт. Это был симптом. Дворец, этот гигантский организм, начинал отторгать инородное тело. Им. Тот разлом, что она чувствовала, не был просто источником силы для неё. Он был ядом для этого мира. И её связь с ним делала её переносчиком этого яда.
Ночью зов снова пришёл к ней. На этот раз он был не тихим гулом, а ясным, неумолимым приказом, вбитым прямо в кости.
«Приди».
И на этот раз она не сопротивлялась. Она встала и пошла. Вниз, по тёмным лестницам, к той самой груде камней. Она знала, что это точка невозврата. Но давление с обеих сторон — со стороны грубой реальности Ша’Мала и ядовитого страха обитателей дворца — стало невыносимым. Ей нужен был выход. Любой выход.
Она остановилась перед завалом. Камень под её ладонью был холодным и мёртвым. Но из-за него веяло жизнью — странной, чужой, не принадлежащей этому миру.
— Я здесь, — тихо сказала она, не зная, обращается ли она к нему или просто констатирует факт.
В ответ камень... дрогнул. Не физически. Это было смещение в самой реальности. Твёрдая скала на мгновение стала прозрачной, как туман, и за ней открылась бесконечная, беззвёздная тьма. И в центре этой тьмы, холодный и недвижимый, пребывал он.
«Ты медлишь», — прозвучал его голос, и в нём не было нетерпения, лишь констатация факта, как если бы учёный заметил, что реактив в колбе нагревается недостаточно быстро.
— Ты уничтожишь всё, — сказала она, не вопросом, а утверждением.
«Всё, что они построили на мне. Да. Я верну то, что мне принадлежит. Хаос до порядка. Пустоту до формы».
— А что будет с... с тем, что не принадлежит им? С тем, что было до?
Наступила пауза. Казалось, сама вечность прислушалась к её вопросу.
«Ничто не было «до». Всё, что ты видишь, — это их мираж, их хлипкая лодка в океане моего сна. Я — океан. И я просыпаюсь».
И тогда она поняла окончательно. Не было «хороших» и «плохих». Не было выбора между тиранией Повелителей и свободой. Был выбор между одним порядком и другим. Между сложным, уродливым, но привычным миром и... ничем. Абсолютным ничто.
Но в этом «ничто» не было боли. Не было Ша’Мала. Не было страха. Не было унижения.
Она посмотрела в бездну за камнем. И впервые за долгое время её рука не дрогнула.
— Что я должна сделать? — спросила она, и её голос прозвучал чужим и плоским даже для неё самой.