Из тьмы протянулась... не рука. Тень руки. Ощущение конечности, сотканной из самого холода и отрицания.
«Коснись».
Его слова повисли в воздухе, густые и тяжёлые, как ртуть. «Коснись». Это был не просьба, не предложение. Это был приказ, данный тоном, не терпящим возражений — тоном самой реальности, диктующей свои законы.
Мира стояла, парализованная не страхом, а величием выбора. Она смотрела на свою руку — бледную, исхудавшую, испещрённую старыми синяками и дрожащую от напряжения. Эта рука когда-то касалась холодного камня в Подземелье, не ведая, что пробуждает. Эта же рука теперь бессильно царапала каменный пол в покоях Ша’Мала. А сейчас ей предлагалось коснуться источника всего этого кошмара и, возможно, положить ему конец.
«Коснись, и боль уйдёт», — нашептывал голос в её сознании, обволакивая ледяным обещанием. «Коснись, и его руки больше никогда не осквернят твою плоть. Коснись, и страх растворится, как дым. Я заберу всё. Всё, что делает тешь уязвимой. Всё, что делает тебя... человеком».
Он предлагал не силу в привычном понимании. Он предлагал анестезию души. Вечный, безмятежный покой небытия, в котором не будет места ни для чего — ни для страданий, ни для радости, ни для самой памяти о том, что она когда-то была Мирой.
Она медленно подняла руку. Пальцы её вытянулись по направлению к той точке в камне, где реальность истончалась, и зияла бездна. Воздух вокруг гудел, заряженный невыразимой мощью. Каждая клетка её тела кричала об опасности, инстинкт самосохранения бился в истерике, умоляя отшатнуться.
Но другой голос, голос холодного, безжалостного разума, который она в себе взрастила, говорил чётче: «Что он может отнять у тебя, чего бы ты уже не потеряла? Честь? Достоинство? Надежду? Всё это уже сгорело в его ледяном дыхании. Осталась лишь боль. Готова ли ты вечно носить её в себе, лишь чтобы сохранить призрачное «я», которое и так уже почти умерло?»
Воспоминания хлынули на неё лавиной. Грубые руки Ша’Мала, впивающиеся в её бёдра. Его презрительный смех. Ощущение собственной беспомощности. Грязь, липкая и отвратительная, вытекающая из неё по его уходу. Всепоглощающий стыд, выжигающий душу. И бесконечный, изматывающий страх следующего визита.
И тогда её пальцы дрогнули... и коснулись.
Не камня. Пустоты.
Ощущение было невозможно описать словами. Это не был холод и не жар. Это было... отсутствие. Абсолютное отсутствие всего. Ощущений, температуры, самой материальности. Её палец будто бы перестал существовать, растворившись в ничто.
Волна этого не-ощущения хлынула вверх по руке, пожирая плоть, кости, нервы. Она не чувствовала боли, лишь нарастающую пустоту, беззвучный вой небытия, поглощающего её клетку за клеткой.
«Да...» — прозвучал в её сознании голос Эшэра, и в нём впервые пробилась нота, отдалённо напоминающая удовлетворение. «Отдай мне это. Отдай мне свою боль. Свой стыд. Свою память. Всё это — лишь шелуха. Ты больше не нуждаешься в ней».
Пустота поднималась к локтю, потом к плечу. Она смотрела на свою исчезающую руку с странным, отстранённым любопытством. Не было ужаса. Был лишь... покой. Тот самый покой, что он и обещал.
И в этот самый миг, когда пустота уже готова была поглотить её целиком, из самой глубины того, что ещё оставалось от неё, вырвался последний, отчаянный вопль её человечности. Не крик боли или страха. А образ. Образ блёклого солнца над пепельными равнинами её дома. Запах дождя на высохшей земле. Суровое, но родное лицо тёти Лиры. Ничто из этого не было прекрасным. Но это было её. Её прошлое. Её история.
Это была не надежда. Это было прощание.
Она закрыла глаза, и две единственные, самые горькие и самые настоящие слезы, что она ещё могла пролить, скатились по её щекам и испарились, не долетев до подбородка, сожжённые ледяным дыханием пустоты.
— Бери, — прошептала она, и это слово было не сдачей, а дарением. Последним актом воли того, кто она была.
И пустота приняла её объятие.
______________________________________________________________________________________
Мира не потеряла сознание. Сознание потеряло её. Оно растворилось, как крупица соли в ледяном океане. Её «я» — та совокупность воспоминаний, страхов, боли и жалких остатков надежды, что когда-то была Мирой из племени Пепла, — перестало быть точкой отсчёта. Теперь точкой отсчёта был ОН.
Она стояла перед каменным завалом, и её тело было целым. Рука, что moments ago исчезала в небытии, снова была на месте — бледная, холодная, чужая. Но внутри... внутри царила совершенная тишина. Тишина после взрыва. Тишина выжженной земли.