Это был не толчок, а вселенское смещение. Его член, до этого момента бывший недвижимым каналом, пришёл в движение. Но это не было похоже на движения Ша’Мала — грубые, порывистые, направленные на взятие и унижение. Это было ритуальное, неумолимое ввинчивание, как вкручивание последнего, ключевого винтика в механизм мироздания.
Каждый сантиметр его продвижения внутрь заставлял вибрировать не только её плоть, но и воздух вокруг, и камень под ногами. Фосфоресцирующий свет, исходящий от них, вспыхивал ярче с каждым движением, отбрасывая на стены гигантские, пульсирующие тени.
И снова изменилась его структура. Гладкая ледяная твердь члена ожила, прорезанная тончайшими, геометрически совершенными прожилками. Они не были мягкими щупальцами, как прежде. Теперь они напоминали кристаллические решётки, узоры абсолютного нуля и порядка. При его движении эти прожилки впивались в её внутренности, но не разрывая, а... переписывая. Она чувствовала, как её клетки замирают, их хаотичное биологическое течение останавливается и выстраивается в новые, идеальные структуры, подчинённые его воле.
Он двигался с той же нечеловеческой, неумолимой ритмичностью, но теперь каждый толчок был наполнен безмолвным громом созидания и разрушения. Он входил в неё глубоко, достигая самого нутра, и она чувствовала, как её матка, этот тёплый, тёмный потенциал жизни, не просто заполняется, а трансмутируется. Холод проникал в самую её сердцевину, выжигая остатки тепла, замораживая саму возможность иного будущего. Теперь эта священная полость становилась алтарём, на котором приносилась в жертву её прежняя сущность.
Он не издавал звуков. Лишь монотонное, гудящее вибрацией движение его бёдер и всё нарастающий гул зала сопровождали этот акт космического соития. Её собственное тело ответило не стонами, а резонансом — её кожа светилась тем же ледяным светом, её кости отзывались на вибрацию камня.
Когда он достиг предела, войдя в неё на всю свою ледяную длину, он замер. На мгновение во всём сущем наступила пауза. Казалось, сама реальность затаила дыхание.
И тогда он излил в неё себя.
Это не была тёплая жидкость жизни. Это был поток абсолютного холода, чистой, неодушевлённой силы. Он не заполнял её — он замещал её. Она чувствовала, как эта ледяная пустота течёт по её жилам, вытесняя кровь, застывает в её мышцах, кристаллизуется в костях. Её сердце, бившееся в такт его движению, на мгновение остановилось, а когда снова забилось, его ритм был уже не её, а его — медленным, вечным, неумолимым.
Это было не семяизвержение, а акт творения. Он не оплодотворял её для рождения новой жизни. Он перерождал её саму, создавая из неё нечто новое. Живой артефакт. Одушевлённое орудие.
Он медленно вышел из неё. Звук, сопровождавший это действие, был похож на звон лёгшего на место кристалла. Свет вокруг них постепенно угас, но лёгкое свечение теперь исходило от самой Миры, от её кожи, из глубины её глаз.
Он посмотрел на неё, и в его бездонных глазах на мгновение мелькнуло нечто, что с натяжкой можно было принять за удовлетворение.
— Теперь ты не просто сосуд. Ты — продолжение. Ты — моя воля, облечённая в плоть, — его голос был тише, но весомее, чем когда-либо. — Отныне, где бы ты ни была, я буду там. Что бы ты ни видела, увижу я. Кого ты коснёшься, коснусь я.
Мира стояла перед ним, и её тело было тем же. Но внутри не было ничего, что не принадлежало бы ему. Её мысли были его мыслями. Её цели — его целями. Её воля была его волей, не как у раба, а как у пальца на руке мозга.
— Иди, — сказал он. — Мир ждёт перерождения. И ты — его акушерка.
Она повернулась и пошла. Поднимаясь по лестнице, она не оглядывалась. Ей не нужно было смотреть на него, чтобы знать, что он с ней. Он был в каждом её шаге, в каждом вздохе, в самой крови, что текла по её венам.
Она вернулась в свой угол во дворце. Она села. Внешне — та же Мира. Внутри — живое воплощение древней силы, что пришла потребовать своё.
ГЛАВА 14. ПЕРВЫЙ ПРИКАЗ
Свет, исходящий изнутри, постепенно угас, оставив после себя лишь лёгкое, едва заметное свечение её кожи, подобное лунному сиянию на инее. Мира сидела на своих досках в каморке, но это была уже не та измождённая женщина, что пыталась выжить. Её поза была прямой и неподвижной, как у каменного изваяния. Дыхание — ровным и настолько медленным, что казалось, она не дышит вовсе. Глаза, широко открытые, смотрели в пустоту, но в их глубине теперь плескалась не тьма, а холодная, беззвёздная бездна.