Она развернулась и пошла дальше, оставляя его с его идеальным, мёртвым клинком. Она чувствовала его взгляд у себя в спине. Горячий, как расплавленная сталь.
Следующей её жертвой стал молодой кузнец, который в приступе ярости разбил незаконченный шлем о наковальню, потому что металл «не слушался».
— Разрушение имущества Повелителя, — сказала Мира, глядя на обломки. — Неконтролируемый выплеск эмоций. Ты не можешь управлять своей силой, а значит, ты бесполезен.
— Он был неправильный! — выкрикнул парень, его руки дрожали. — Он... он звучал фальшиво!
— Звук не имеет значения. Имеет значение только соответствие форме, — отрезала Мира. — Ты отстранён от работы на десять циклов. Будешь чистить угольные фильтры. Возможно, монотонность вернёт тебя в рамки дозволенного.
Унижая их, ломая их дикий, необузданный гнев, она чувствовала странное, болезненное удовлетворение. Их ярость была такой же живой, такой же настоящей, как та, что клокотала теперь в ней самой. И, подавляя её, заковывая в предписанные Кассианом формы, она как бы подавляла и часть себя. Это была пытка. Но это была её пытка. Её единственный способ чувствовать что-то настоящее.
В конце дня, когда она готовилась покинуть кузницу, с помоста спустился Каэл. Он подошёл к ней так близко, что она почувствовала исходящий от него жар, как от раскалённой печи.
— Хорошо работаешь, щепка, — его голос был низким гулом, в котором слышался скрежет камней. — Ломаешь их. Делаешь из моих волков послушных псов.
Мира встретила его взгляд. Его глаза были двумя углями, горящими в потускневшей броне.
— Порядок требует дисциплины, — ответила она. — Даже ярость должна служить.
Каэл усмехнулся — коротко, беззвучно.
— Служить? Они теперь злятся не на врага. Они злятся на тебя. И на того, кто тебя прислал. — Он наклонился ближе, его дыхание пахло серой и дымом. — Ты думаешь, ты контролируешь огонь, загоняя его в узкую трубу? Ты лишь делаешь его горячее. И когда он вырвется... он сожжёт тебя первого.
Он развернулся и ушёл обратно на свой помост, оставив её с этой мыслью.
Возвращаясь в свои стерильные покои, Мира обдумывала его слова. Он был прав. Она не гасила ярость. Она её концентрировала. Направляла на себя. Она стала молниеносным стержнем, притягивающим к себе всю ненависть этого места.
И в этом был свой расчёт.
Кассиан хотел, чтобы она была его инструментом. Чтобы она наводила его порядок. Но что, если этот «порядок» был всего лишь иной формой хаоса? Что, если, загоняя ярость в узкие рамки, она не укрепляла систему, а создавала в ней чудовищное давление?
Она вошла в свою келью, снова закрыла дверь перед стражами. Она подошла к зеркалу. На её идеально чистой одежде не было ни пятнышка сажи. Но ей казалось, что она вся пропахла дымом и чужим гневом.
Она прикоснулась к мёртвой метке.
«Ты видишь?» — снова послала она мысль в пустоту, но теперь уже без отчаяния. С холодной решимостью. — «Я не просто служу ему. Я коплю для тебя гнев. Я становлюсь точильным камнем, на котором он оттачивает своё оружие. Их ненависть... она теперь и моя. И когда-нибудь...»
Она не договорила. Мысль была ещё слишком хрупкой, слишком опасной.
Но впервые с тех пор, как Кассиан разорвал её связь с Эшэром, в её опустошённом мире появился намёк на стратегию. Она не могла бороться с Гордыней в лоб. Но она могла стать ядром, вокруг которого кристаллизуется всё недовольство, вся ярость, всё подавленное безумие этого двора.
И тогда, когда давление достигнет предела, оно найдёт выход. И оно сметёт не только её, но и того, кто поставил её на этот путь.
Завтра она пойдёт в чертоги Жажды. Посмотреть, насколько их ненасытность соответствует предписанным стандартам потребления.
Игра продолжалась. И её ставки росли.
Дверь в её келью отворилась без стука. В проёме, затмевая собой скудный свет магических сфер, стоял Кассиан. Он не спрашивал разрешения. Его присутствие в любом месте было его правом.
Мира, сидевшая за столом с отчётами, медленно подняла голову. Внутри всё сжалось в ледяной ком. Не страх. Предчувствие. Очередного акта переопределения.