— Твоя работа в кузницах... адекватна, — произнёс он, его взгляд скользнул по её лицу, выискивая любую микроскопическую трещину в её маске. — Но дисциплина ума — это одно. Дисциплина плоти — другое. Ты всё ещё носишь в себе отголоски его прикосновений. Отголоски грязи Ша’Мала. Это нужно исправить.
Он сделал шаг вперёд, и дверь бесшумно закрылась за ним. Воздух в келье стал густым и стерильным, как в операционной.
— Встань.
Её тело подчинилось прежде, чем успел сформироваться протест. Она встала, её поза была идеально прямой, руки свободно опущены вдоль тела — предписанная стойка слушающегося.
Он подошёл вплотную. Его пальцы, холодные и удивительно сильные, коснулись её подбородка, принудительно подняв её голову.
— Он входил в тебя как в вещь. Ша’Мал. Как в тёплую, безвольную плоть. А тот... из подземелья... как в пустое пространство. — Его глаза, цвета старого льда, буравили её. — Но ты — не вещь. И не пустота. Ты — часть моего Закона. И всё, что является частью Закона, должно действовать. Должно проявлять волю. Даже в этом.
Его рука скользнула с её подбородка на шею, не сжимая, а просто утверждая свой контроль. Другой рукой он начал расстёгивать застёжки её простой серой туники. Движения были не страстными, а методичными, как разборка механизма.
— Сегодня ты не будешь лежать. Ты не будешь принимать. Ты будешь отдавать. Ты будешь служить моему удовольствию не пассивным сосудом, а активным инструментом. Твои руки, твой рот, тёплые мускулы твоего нутра — всё это будет работать. Сознательно. Целенаправленно. В соответствии с моей волей.
Он стаскивал с неё одежду, и каждый открывшийся участок кожи подвергался холодному, оценивающему взгляду. Её тело, лишённое внутреннего наполнения Эшэра, казалось ей чужим, бледным и беззащитным.
— Ложись, — скомандовал он, указывая на узкое, жёсткое ложе.
Она легла. Кассиан сбросил свой безупречный плащ и тунику. Его тело было таким же, как он сам — лишённым излишеств, с рельефными, функциональными мышцами, своего рода анатомическим пособием по совершенству.
Он не стал сразу занимать её. Он встал рядом с ложем.
— Начинай, — приказал он. — Продемонстрируй, насколько твоё тело может быть полезным.
В её сознании вспыхнула ярость. Горячая, живая, та самая, что она видела в кузницах. «Нет. Я не буду. Я не твоя шлюха, которая должна тебя развлекать».
Но её тело, закалённое неделями абсолютного подчинения, уже двигалось. Руки сами потянулись к нему. Пальцы скользнули по холодной коже его торса, пытаясь имитировать ласку. Это было уродливо, механистично. В этом не было ни желания, ни искры. Лишь вымученное исполнение приказа.
— Недостаточно, — холодно констатировал он. — Ты действуешь, но без намерения. Твоя воля спит. Разбуди её. Захоти доставить мне удовольствие.
Это было невозможно. Она не могла захотеть этого. Вся её сущность сжималась в комок протеста.
Он наклонился, его губы приблизились к её уху.
— Это — не насилие. Это — высшая форма служения. Активное соучастие в моей власти. Откажись — и ты признаешь, что твоя влава, твоя «новизна» — ничто. Ты вернёшься в статус вещи. Сломанной вещи, которую я выброшу в ту самую бездну, откуда ты пришла.
Угроза была совершенной. Он бил точно в её единственную уязвимость — в страх снова стать никем. В страх перед окончательной потерей себя, даже той искалеченной, что осталась.
И тогда она... переступила через себя. Она закрыла глаза и представила, что её тело — это не она. Это сложный механизм, который нужно заставить работать на максимуме эффективности. Она заставила свои пальцы двигаться не просто по коже, а находить точки, где мышцы были напряжены. Она заставила свои губы прикасаться к его коже не с отвращением, а с концентрацией хирурга. Она вложила в каждое движение не страсть, а безжалостную, сфокусированную волю. Волю выжить. Волю остаться инструментом, а не стать мусором.
И он почувствовал разницу. Его ровное дыхание слегка изменилось.
— Лучше, — произнёс он. — Теперь прими меня. И покажи, что твоя плоть не просто оболочка. Она — живой механизм, способный подстраиваться, сжиматься и расслабляться по моей команде.
Его рука скользнула в её волосы, не грубо, но с неумолимой силой, направляя её голову вниз, к его возбуждённому члену. Воздух застрял у неё в горле. Это было иное унижение — более личное, более оскверняющее.