— Рот — такой же инструмент, — его голос был ровным, поучающим. — В нём есть язык. Губы. Мышцы гортани. Покажи, насколько эффективно они могут работать.
Она закрыла глаза, пытаясь снова отстраниться, превратиться в механизм. Но запах его кожи, смесь стерильной чистоты и чего-то древнего, металлического, бил в ноздри, мешая сосредоточиться. Её губы коснулись его плоти. Она чувствовала пульсацию, твёрдость, живую реальность того, кому теперь принадлежала.
— Шире, — скомандовал он.
Она подчинилась, её челюсть напряглась. Он вошёл в её рот. Не толчком, а медленным, неумолимым движением, заполняя пространство, заставляя её сглотнуть рвотный спазм.
— Теперь... работай, — прозвучал приказ.
И она работала. Её язык, её губы, её щёки — всё пришло в движение. Она имитировала ласку, служение, но внутри это было похоже на то, как если бы её заставили чистить деталь сложного механизма собственным ртом. Безжизненно, технично, с отвратительной точностью.
Он наблюдал за ней сверху, его лицо было бесстрастной маской, но в глазах читалась та же холодная оценка, что и при разборе отчётов.
— Ты сдерживаешь рвотный рефлекс, — констатировал он. — Это проявление слабости. Твой организм сопротивляется моей воле. Подави его. Расслабь горло. Прими меня глубже.
Слёзы выступили у неё на глазах от усилия и унижения. Она пыталась дышать через нос, короткими, прерывистыми вздохами. Она заставила мышцы горла расслабиться, позволив ему продвинуться ещё глубже. Мир сузился до этого ужасного ощущения, до его тяжёлого взгляда, до приказа, вбиваемого в её сознание.
— Так... Гораздо лучше, — его голос дрогнул на полтона, выдавая редкую ноту удовлетворения. — Видишь? Ты можешь контролировать даже непроизвольные реакции. Ты можешь переписать саму свою природу. Во имя Порядка.
Он положил руку ей на затылок, не толкая, а просто утверждая своё присутствие, направляя ритм. Она продолжала, её движения стали чуть более уверенными, но не от желания, а от отчаяния поскорее закончить это, выполнить задачу на «отлично», чтобы он отпустил.
Когда он наконец достиг кульминации, он не издал ни звука. Лишь его пальцы чуть сильнее впились в её волосы, а тело на мгновение застыло в абсолютной статике. Он вышел из её рта так же методично, как и вошёл.
Мира откашлялась, её горло горело, глаза были залиты слезами. Она не смотрела на него.
— Приемлемо, — сказал он, поправляя одежду. — Первый урок пройден. Ты научилась проявлять волю даже в акте подчинения. Это ценно.
Он повернулся и пошёл к двери.
— Отдохни. Завтра — чертоги Жажды. Покажи им, что даже в ненасытности должен быть порядок.
Дверь закрылась. Мира рухнула на колени, её тело сотрясали спазмы. Она чувствовала его вкус на языке — холодный, металлический, как его власть. Это было не просто физическое осквернение. Он заставил её участвовать в нём сознательно, активно. Он сломал последний рубеж, заставив её тело и волю служить ему в самом унизительном акте.
Она подползла к умывальнику и с отвращением принялась полоскать рот, смывая следы его присутствия. Но вкус оставался. Как и память о том, как её собственная воля была обращена против неё.
Он ошибался, думая, что сломал её. Он лишь выковал из её унижения новое оружие — тихую, безжалостную решимость. Она будет служить. Она будет активной, волевой, идеальной. Она встроится в его систему так глубоко, что станет её частью.
И тогда, когда он меньше всего будет этого ожидать, она обратит его же уроки против него. Она заставит его почувствовать, каково это — когда твоё собственное совершенство становится твоей могилой.
ГЛАВА 18. ЧЕРТОГИ ЖАЖДЫ
Воздух в чертогах Жажды был густым и сладким, как перезрелый плод, готовый лопнуть. Он обволакивал, лип к коже, заставляя горло сжиматься не от сухости, а от приторной тяжести. Здесь не было ярости, бьющей в наковальню, и не было унылого оцепенения. Здесь царила ненасытность. Тихая, настойчивая, всепоглощающая.
Мира шла по залам, где фонтаны били не водой, а густым, опьяняющим вином, а в золотых клетках пели птицы с глазами, полными не печали, а безумного, неутолимого голода. Её стражники из Гордыни шли, стараясь дышать ртом, их безупречные доспехи казались глупым анахронизмом в этом царстве излишеств.