Повелительница Жажды, Изабелла, встретила её, полулежа на ложе из шёлка и живых тел своих слуг. Она была томной, плавной, но в её движениях читалась хищная грация. Её глаза, цвета тёмного мёда, скользнули по Мире с любопытством, лишённым зависти Лайры или ярости Каэла. Это был голод нового рода.
— Инквизитор, — её голос был похож на шёпот шёлка. — Кассиан прислал тебя проверить, не слишком ли мы... утоляем свою жажду?
Мира остановилась на предписанной дистанции. «Порядок должен быть во всём, госпожа. Даже в наслаждении. Безграничное потребление истощает ресурсы и размывает границы дозволенного».
Изабелла лениво улыбнулась, поднимая кубок с рубиновой жидкостью. «Но, милая, жажда и есть сама суть бытия. Остановиться — значит умереть». Она сделала глоток, и по её горлу пробежала судорога удовольствия, но в глазах оставалась пустота. Она была вечно голодна.
Мира начала свою проверку. Она сверяла списки поставок вин, фруктов, тканей, рабов. Она заставляла дегустаторов описывать вкус вина не поэтическими метафорами, а строгими терминами — «кислотность», «танинность», «послевкусие». Она требовала от музыкантов играть гаммы с метрономом, выявляя малейшие отклонения от ритма.
Всюду она находила «несоответствия». Бочка вина, оказавшаяся на градус крепче предписанного. Партия персиков, чья сладость превышала эталонный показатель. Рабыня, чья улыбка была признана «чрезмерно искренней» и, следовательно, «нарушающей стандарты услужливости».
Её холодная, бездушная эффективность была оскорблением для этого места. Но Изабелла лишь наблюдала, её голодный взгляд всё чаще задерживался на самой Мире.
— Ты сама похожа на очень сухое вино, Инквизитор, — сказала она, когда Мира закончила докладывать о нарушениях. — В тебе нет ни капли сладости. Ни намёка на утоление. Интересно... каков твой вкус?
Мира почувствовала, как по спине пробежал холодок. Это был не тот страх, что перед Кассианом. Это было предчувствие чего-то липкого, ненасытного, что хочет не сломать, а поглотить.
— Моя функция — служить Порядку, госпожа, а не быть объектом потребления, — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
Изабелла рассмеялась — тихим, колокольчиковым смехом, в котором не было веселья.
— Всё в этом дворце — объект потребления, дитя. Даже твой драгоценный Порядок. Просто у каждого из нас... свой вкус.
В тот вечер, вернувшись в свою келью, Мира снова ощутила его присутствие. Кассиан вошёл без стука. Его взгляд был пристальным, оценивающим.
— Изабелла проявила к тебе интерес, — констатировал он. — Голод — мощный инструмент. Но им нужно уметь управлять. Ты должна научиться не просто проверять, а направлять его. Стань тем, кто контролирует не утоление, а сам голод.
Он подошёл к ней.
— Она хочет почувствовать твой вкус. Откажись — и она увидит в тебе слабость, недостойный плод. Позволь — и она сожрёт тебя. Ты должна дать ей глоток, но оставить жаждущей. Держи на расстоянии одного глотка от безумия.
Его рука снова коснулась её лица.
— Покажи ей, что даже её голод — часть моего Закона. Что самое сладкое наслаждение — это не утоление, а сама возможность его. Подконтрольная возможность.
На этот раз он не стал прикасаться к ней дальше. Его урок был иным. Он готовил её к новой роли. Не просто инквизитора, а приманки. Наживки, которая должна была заставить Жажду покориться, вечно тянусь к недостижимому.
Когда он ушёл, Мира стояла неподвижно, осознавая новую глубину его расчёта. Он не просто использовал её тело. Он использовал сам её образ, её сущность, как инструмент манипуляции.
Изабелла хотела её вкуса. Кассиан хотел, чтобы она сама контролировала этот вкус, делая его недосягаемым.
А она... она хотела лишь одного — обратить их голод друг против друга. Чтобы Повелительница Жажды, в своём безумии, укусила руку Повелителя Гордыни.
И, возможно, подавилась бы ею.
Она подошла к зеркалу. Её лицо было бледным и холодным. Идеальной приманкой. В её глазах горел не голод, но нечто иное — терпение паука, плетущего сеть между двумя хищниками, каждый из которых был уверен, что она — его добыча.