Внутри же бушевала буря. Но это была не буря эмоций. Это был вихрь расчётов. Каждое унижение, каждое прикосновение Кассиана, каждый голодный взгляд Изабеллы — всё это она аккуратно раскладывала по полочкам своего сознания, как токсичные реагенты, готовя смертельный коктейль.
Однажды вечером, работая в своём новом, более просторном кабинете (ещё одна «милость» Кассиана, утверждающая его владение), она изучала старые свитки — отчёты о магических инцидентах, случившихся в первые годы после установления власти Повелителей. Её внимание привлекло одно имя, повторяющееся в связи с «аномалиями реальности» в восточном крыле — крыле, которое когда-то было личной библиотекой древнего мага, предшественника Повелителей.
Имя было — Алтаир.
Согласно записям, Алтаир не был ни Грехом, ни одним из их слуг. Он был учёным-архаистом, изучавшим саму ткань реальности ещё до прихода к власти нынешнего порядка. Его труды считались еретическими, а его исчезновение совпало с окончательным укреплением власти Кассиана и становлением системы Грехов.
Что-то щёлкнуло в её сознании. Слабость. Не в физической силе, не в магии, а в знании. Кассиан построил свой порядок, выкорчевав предыдущие истины. И, возможно, в трудах этого забытого учёного сохранились зёрна тех знаний, что могли бы подточить фундамент нынешней власти.
Она не могла искать открыто. Но она была Инквизитором. У неё был доступ. И у неё была причина — «проверка на соответствие архивных документов действующим стандартам классификации».
На следующее утро она направилась в восточное крыло. Оно было заброшенным, пыльным, и воздух здесь пах не пороком, а старым пергаментом и озоном от угасших защитных чар. Стражники Гордыни неохотно следовали за ней, их безупречные доспехи выглядели неуместно среди полуразрушенных стеллажей.
Мира методично обыскивала помещение. Она проверяла не свитки с заклинаниями, а журналы, личные заметки, черновики. Она искала не силу, а слабость. Не знание, а невежество.
И она нашла его. За ложной панелью в стене, скрытой под слоем пыли и паутины, лежал тонкий кожаный дневник. На обложке не было имени, но почерк был тем же, что и в отчётах об «аномалиях».
Сердце её забилось чаще, но лицо оставалось бесстрастным. Она сунула дневник в складки своей одежды.
— Здесь ничего, соответствующего стандартам, нет, — громко объявила она стражам. — Помещение подлежит опечатыванию и дальнейшей инвентаризации.
Вернувшись в свой кабинет, она заперла дверь и открыла дневник. Страницы были исписаны плотным, нервным почерком.
«...они думают, что правят, но они всего лишь тени, отброшенные Изначальным Разломом. Их сила — это не их сила. Это утечка. Сквозняк из иной реальности...»
«...Кассиан, этот самозванец порядка, построил свой замок на песке забвения. Он заставил всех забыть, что было до. Но забытое не значит мёртвое...»
«...ключ не в силе. Ключ — в памяти. В напоминании. Реальность, которую они исказили, жаждет вернуться к своему первоначальному состоянию. Нужно лишь напомнить ей...»
И далее — схемы, формулы, не похожие на обычную магию. Они описывали не создание силы, а её нейтрализацию. Не заклинания, а анти-заклинания. Призывы не к энергии, а к тишине, что была до неё. Это была не магия Повелителей — это была наука, изучавшая саму природу их власти как аномалию.
Мира читала, и её холодная ярость наконец обрела форму. Оружие. Не против плоти, не против воли. Против самой основы их власти. Этот Алтаир, чьё имя стёрли из истории, оставил после себя отмычку к тюрьме, которую они называли миром.
Он хотел владеть её телом и волей? Он хотел, чтобы она была его идеальным инструментом?
Что ж. Она станет им. Она станет тем инструментом, что разберёт его мир на винтики, используя знания его же жертвы.
Она спрятала дневник в потайное отделение своего стола. Ей нужен был план. Доступ к Кассиану был, но он всегда был настороже. Ей нужен был момент его уязвимости. Момент, когда его контроль над реальностью хоть на мгновение ослабевал.
И тогда она вспомнила о Изабелле. О её голоде. О её ярости.
Уязвимость Кассиана была не в нём самом. Она была в его творении — в его «Порядке». А что могло нарушить порядок лучше, чем ненасытный, яростный голод, направленный в самое его сердце?