Сознание вернулось к Мире не сразу. Оно пробивалось сквозь толщу чёрного, безвоздушного сна, как утопающий — к поверхности. Первым пришло ощущение холода. Резкого, утреннего, кусачего холода на коже. Потом — ломота во всём теле, глубокая и разлитая, будто её всю ночь избивали палками.
Она открыла глаза. Над ней был низкий потолок её хижины, знакомые трещины в глинобитной штукатурке. Сердце бешено заколотилось, выстукивая в висках один-единственный вопрос: Это был сон?
Облегчение, сладкое и пьянящее, хлынуло на неё. Кошмар. Всего лишь кошмар. Этого ледяного прикосновения, этой вселяющейся в неё пустоты, этой разрывающей боли — не было. Она провела рукой по лицу, и пальцы дрожали.
Она откинуло грубое шерстяное одеяло, чтобы встать, и тут же замерла. Воздух коснулся её кожи — всей кожи. Она была голая. Она всегда спала в длинной рубахе. Всегда.
Сердце упало куда-то в пятки, облегчение сменилось ледяной струёй паники. Она медленно, будто боясь разбудить что-то в самой комнате, соскользнула с ложа и встала на ноги. Пол был холодным и шершавым под босыми ступнями. Она сделала шаг, потом другой, её тело протестовало болью в мышцах, странной, глубокой болезненностью в самых сокровенных местах.
И тогда её взгляд упал на маленькое, потускневшее зеркальце, висевшее на стене — единственная роскошь, доставшаяся ей от матери.
Сначала она увидела просто своё отражение — бледное, испуганное лицо, растрёпанные волосы. Потом взгляд скользнул ниже.
И мир остановился.
На её бледной коже, от плеча до бедра, будто чёрные чернильные кляксы, были разбросаны синяки. Не случайные пятна, а отчётливые, ясные следы. Отпечатки длинных, изящных пальцев там, где он держал её за запястья. Тёмные пятна на бёдрах — точная копия той хватки, что впивалась в неё во сне. На груди, чуть ниже ключицы, виднелся небольшой, но яркий кровоподтёк, будто от нажатия большого пальца.
Она медленно, с ужасом, повернулась, чтобы увидеть спину. В зеркале, через плечо, она разглядела ещё один отпечаток — широкий, как будто от ладони, прижимавшей её к постели.
Это не был сон.
Это было заявление, начертанное на её плоти. Доказательство, от которого некуда было деться. Он был здесь. Он трогал её. Он ломал её. И ушёл, оставив на ней свои знаки, свою печать, как хозяин метит свою собственность.
Она не закричала. Крик застрял где-то глубоко внутри, превратившись в ледяной ком. Она просто стояла, глядя на своё изувеченное отражение, и тихие, беззвучные слёзы текли по её лицу, капая на синяки — единственное, что было по-настоящему тёплым на её осквернённом теле.
ГЛАВА 2. ТОТ, ЧЬЕ ИМЯ СТЕРТО
Сознание вернулось к Мире тягучим и мутным, будто она поднималась со дна глубокого, илистого озера. Первым ощущением стала боль — не острая, а глухая, разлитая по всему телу, словно её переехал тяжёлый воз. Каждый мускул ныл, суставы скрипели, а в самой глубине таза пульсировала странная, чужая ломота, напоминающая о проникновении, которого не могло быть.
Она лежала, уставившись в потолок, и мозг отчаянно цеплялся за простое объяснение: кошмар. Яркий, слишком яркий, но всего лишь сон. Она попыталась поднять руку — движение далось с трудом, будто тело налилось свинцом. Облегчение, сладкое и ядовитое, затопило её. Ничего не было. Вымысел.
Мира откинула одеяло. Холодный воздух обжёг голую кожу. Внутри всё сжалось. Она никогда не спала обнажённой. Всегда — длинная, грубая рубаха. Всегда.
Она медленно, как древняя старуха, соскользнула с постели. Ноги едва держали. Шагнув, она почувствовала, как что-то тянется и ноет глубоко внутри, там, где не должно было ничего болеть. Это было не похоже на обычную усталость. Это было ощущение... вмешательства. Физической памяти о чём-то, что не должно было случиться.
Она подошла к тазу с водой, её движения были механическими, лишёнными всякой осознанности. Зачерпнула горсть ледяной воды, плеснула в лицо. Вода, стекая по шее, вызвала резкий, пронзительный спазм — будто невидимая рука сжала её горло, повторяя жест удушья, которого не было. Она отшатнулась, едва не опрокинув таз.
Её пальцы нашли на полке кусок грубого мыла. Она принялась тереть кожу, сначала медленно, потом всё яростнее, пытаясь стереть не грязь, а само ощущение — память о ледяных прикосновениях, о грубой силе, о том, как её тело выгибалось и подчинялось. Кожа под мыльной пеной запылала, но чувство осквернения не уходило. Оно въелось глубже, в самую плоть, в кости.