И в этот миг, когда его концентрация дрогнула, Мира услышала его. Голос. Не в ушах, а в самой основе её существа, в той пустоте, что осталась после разрыва.
«...Маленькая... искра...»
Голос Эшэра был слабым, далёким, как сквозь толщу воды. Но он был. Он не был уничтожен. Он был подавлен, загнан в самые глубины, и «напоминание» Алтайра на мгновение пробило брешь в этой тюрьме.
«...Ты... зовёшь...»
Это не было вопросом. Это было констатацией. И в этом голосе не было ни благодарности, ни гнева. Лишь пробуждение.
Кассиан оправился. Его воля, как гигантский пресс, обрушилась на зал, сминая аномалию.
— Продолжайте! — его голос прозвучал властно, но в нём слышалась затаённая ярость.
Ритуал продолжился, но напряжение в зале уже не спадало. Мира стояла неподвижно, но внутри всё ликовало. Она достигла большего, чем планировала. Она не просто ослабила Кассиана. Она нашла Эшэра. Вернее, дала ему знак, что она всё ещё здесь. И что она борется.
Церемония закончилась. Кассиан удалился, не глядя на Миру. Но она знала — разговор предстоит серьёзный.
Вернувшись в свои покои, она закрыла глаза, пытаясь снова услышать тот голос. Напрягая волю, она мысленно послала в пустоту:
«Я здесь. Я помню.»
Ответа не последовало. Лишь далёкое, ледяное эхо. И это эхо заставило её содрогнуться — но не от надежды, а от холодного ужаса.
Что, собственно, изменилось? Она сменила одного тюремщика на другого? Кассиан хотел сделать её идеальным инструментом, лишённым воли. Изабелла — вечно жаждущим сосудом для её плоти и души. А Эшэр... Эшэр хотел того же, что и в первую ночь. Он не предлагал ей свободы. Он предлагал слияние. Полное растворение, стирание её «я» в его бездонной, безразличной сущности. Стать вечным сосудом для его воли, его боли, его древнего, всепоглощающего холода.
Разве это лучше? Быть бездушным орудием в руках мастера? Или стать самой тенью, вечным эхом, лишённым даже собственного страдания?
Она смотрела на свои руки. Они дрожали. Не от страха, а от ярости. Ярости на саму себя за мимолётную надежду. Не было «хорошего» выбора. Не было «союзников». Были лишь силы, каждая из которых хотела поглотить её, использовать и выбросить.
Кассиан видел в ней инструмент. Изабелла — пищу. Эшэр — дверь. Возвращение.
И что же ей оставалось? Выбирать, чьей собственностью стать? Чью волю принять, чтобы утратить свою окончательно?
Нет.
Она сжала кулаки. Холодная решимость вернулась, но теперь она была иной. Она не будет чьим-либо союзником. Она будет катализатором. Она столкнет их всех — Гордыню, Жажду, древнюю Пустоту — и заставит их разорвать друг друга. А сама... сама попытается урвать в этом хаосе крупицу настоящей свободы. Не свободы от кого-то, а свободы быть собой. Кем бы она ни была после всего этого.
Эшэр был не спасением. Он был оружием. Таким же опасным и безразличным, как и все остальные. Но против тирании Закона можно было использовать анархию Пустоты. Против ненасытности Жажды — всепоглощающее безразличие Небытия.
Она не будет звать его. Не будет просить о помощи. Она будет использовать его, как он хотел использовать её. Она вскроет его тюрьму не для того, чтобы выпустить его, а для того, чтобы направить его ярость на своих врагов. И если для этого придётся снова стать на время его сосудом... что ж. Она уже заплатила куда более высокую цену.
Она подошла к столу, где лежал дневник Алтайра. Учёный искал истину. Она же искала оружие. И, возможно, в его записях было не только «напоминание» для реальности, но и способ... контролировать напоминание. Хотя бы отчасти. Хотя бы на мгновение.
Ей не нужен был союзник. Ей нуж был арсенал. И Эшэр, сам того не ведая, только что занял в нём своё место.
ГЛАВА 24. НОЧНЫЕ ТЕНИ
Тишина в покоях Миры была обманчивой. Каждый скрип за стенами, каждый шаг стража за дверью заставлял её вздрагивать. Она ждала расплаты. Кассиан не мог оставить без ответа тот сбой в его ритуале. Его гордыня требовала отмщения.
Но вместо Повелителя Гордыни к ней пришла другая тень.
Она появилась беззвучно, выплыв из угла комнаты, словно сгустившийся мрак. Изабелла. На сей раз на ней не было ни плаща, ни роскошных одежд. Лишь лёгкий шёлк, прилипший к телу, будто она только что вышла из ванны.