Она остановилась, дрожа, глядя на свои покрасневшие, почти до крови растёртые руки. Они были обычными. Человеческими. Как они могли ощущать ту ледяную, мраморную плоть? Как её разум мог создать такую детальную, такую физическую агонию?
Она потянулась к сложенной на табурете одежде — простым штанам и тунике. Ткань, грубая и знакомая, причинила боль, прикоснувшись к телу. Каждое движение напоминало ей. Каждая складка ткани натирала невидимые, но ощутимые раны. Она одевалась, как надевала доспехи перед битвой, которой не могла понять. Последним аккордом стал толстый шерстяной платок, которым она туго обмотала шею, скрывая возможные следы и пытаясь заглушить давящее ощущение чужой ладони.
Она стояла, готовая выйти, но не двигаясь с места. Внутренний монолог кружился впустую, как пойманная в банку муха: «Этого не было. Этого не могло быть. Но боль... боль настоящая. Ощущения... настоящие». Между «сном» и явью пролегла трещина, и в неё просачивался леденящий ужас, грозящий разломить её реальность надвое.
Дверь хижины скрипнула, словно жалуясь на её выход. Свет, что Мира привыкла считать дневным, оказался на удивление блёклым — пепельно-серым и плоским, лишённым теней и объёма. Воздух ударил в лицо знакомой смесью запахов: остывшей золы, влажного камня и чего-то ещё, едкого и химического, что осталось в наследство от древней цивилизации.
Лагерь её племени просыпался. Люди, закутанные в потрёпанные одежды, цвета которых давно слились с цветом пыли, молча двигались между низкими глинобитными хижинами и приземистыми строениями из ржавеющего металла, что уцелели среди руин. Их движения были отработаны и лишены суеты. Выживание здесь было ритуалом, а не жизнью.
Мира сделала первый шаг, потом второй, стараясь встроиться в привычный ритм. Но всё было иначе. Звуки — скрип колёс тачки, приглушённые голоса, лязг инструментов — доносились до неё будто через слой ваты, и в то же время её собственны шаги отдавались в её черепе оглушительно громко. Она ловила на себе взгляды, но не могла встретить их. Ей казалось, что все видят сквозь ткань её одежды, видят синяки, видят ту грязь, что въелась в неё прошлой ночью.
Она прошла мимо Общей ямы — места, где сжигали мусор и иногда, в самые голодные зимы, хоронили умерших. Пламя сегодня казалось ей слишком ярким, почти злым. Дым щипал глаза, и ей почудилось, что в его клубах на мгновение сложилось лицо с глазами из холодных звёзд. Она резко отвернулась, сердце бешено колотясь.
— Мира?
Она вздрогнула. Перед ней стояла Хранительница Лира, женщина лет пятидесяти с лицом, испещрённым морщинами-картами былых бедствий. В её руках была корзина с блеклыми кореньями.
— Ты в порядке, дитя? — старуха прищурилась. — Выглядишь... будто видела Тень Само́й.
Тень. Слово прозвучало как удар хлыста. Мира сглотнула комок в горле, заставляя себя улыбнуться. Улыбка получилась натянутой и неживой.
— Всё хорошо, тётя Лира. Просто... плохо спала.
— Нынче многие плохо спят, — женщина покачала головой, и её взгляд стал отстранённым. — Земля стонет. Воздух дрожит. Чувствуешь? Будто великие часы где-то внизу замедлили свой ход.
Мира почувствовала. Не дрожь, а лёгкое, постоянное давление где-то в основании черепа. Тот самый гул, что она слышала в Подземелье, только теперь он был размазан по всему миру.
— Это Повелители, — тихо прошептала Лира, понизив голос, как всегда, когда речь заходила о них. — Их башни на горизонте мерцают не тем светом. Говорят, Гнев на западе погас на целых три дня. Представляешь? Три дня без Гнева во всём мире. Люди просто стояли и смотрели в пустоту. А на востоке... в domains Уныния... там теперь вообще ничего не двигается. Ни ветра, ни мысли.
Мира кивнула, слова старухи падали на благодатную почву. Она знала эти легенды. Двенадцать Столпов, Двенадцать Грехов, что держали осколки реальности от полного распада. Без Повелителя Жажды всё живое забывало о воде и умирало от обезвоживания с полным ртом. Без Повелителя Гордыни рушились любые иерархии, и племя погружалось в хаос, где никто не слушался старейшин. Их мир был уродливым, но он был их миром. И теперь он рассыпался.