Он. Его присутствие уже отражалось в самом сердце их мира.
— Что… что это? — кто-то в толпе указал дрожащим пальцем на новую тень.
Борк смолк, его глаза расширились от ужаса. Он не знал ответа. Никто не знал.
— Забытое, — прошептал он, и его шёпот был слышен в гробовой тишине. — Легенды… о Тринадцатом. О Том, Кто Был До. Чьё имя стёрто.
В толпе пронёсся испуганный гул. Имя «Тринадцатый» произносили как проклятие, как нечто, о чём нельзя говорить вслух.
Мира почувствовала, как её сердце готово выпрыгнуть из груди. Она сделала это. Она разбудила не просто существо. Она разбудила идею. Абсолют. И сейчас, глядя на эту новую, рождающуюся тень на Стене, она почувствовала не только ужас. В самый тёмный уголок её души закралось иное чувство — странное, извращённое чувство причастности. Она была не просто жертвой. Она была причиной. Сообщницей в акте величайшего разрушения.
Собрание распалось в панике и шепоте. Люди расходились, бросая на Стену испуганные взгляды. Мира осталась стоять одна, глядя на пульсирующую тень в центре. И ей почудилось, что та тень смотрит прямо на неё. И в том взгляде не было ни гнева, ни благодарности. Лишь холодное, безразличное признание. Ты здесь. Я здесь. Началось.
ГЛАВА 3. В ЧЕТРОГАХ ПЛОТИ
Переход из пыльного, пропитанного страхом лагеря в Чертоги Повелителей был похож на попадание в иной мир — удушающе роскошный, тяжёлый от запахов дорогих благовоний, пота и чего-то ещё, сладковато-гнилостного. Воздух здесь был густым и тёплым, словно его выдыхали гигантские легкие. Мира, получившая благодаря своему образованию низшую должность писецы-архивариуса при дворе Жажды (или Похоти, в зависимости от вашего выбора), чувствовала себя здесь чуждым насекомым, залетевшим в оперу.
Её обязанности были унизительно просты: переписывать указы, учитывать припасы, доставлять свитки. Это давало ей доступ в задние коридоры власти, в те места, где скрывалась её механика. И именно здесь, в этих мраморных залах, она видела их во плоти.
Повелители не были абстрактными силами. Они ходили, говорили, дышали. Но их тела были искажённым подобием человеческих. Они были на голову, а то и две, выше обычных людей, их плечи были шире, движения — тяжелее и основательнее. Когда Повелитель Гнева проходил по коридору, казалось, стены содрогаются от его шагов. Когда Повелительница Зависти скользила мимо, воздух звенел от невысказанных намёков и злорадства.
Но сегодня её путь лежал в крыло, принадлежащее Повелителю Похоти. Его имя, Ша'Мал, произносили шёпотом, с примесью страха и брезгливого возбуждения. Воздух здесь был ещё гуще, пропитанный тяжёлыми ароматами пачули и мускуса, под которыми сквозил резкий, животный запах секса.
Мира должна была доставить отчёт о поставках вина. Дверь в его личные покои была приоткрыта, и из-за неё доносились звуки — не стоны наслаждения, а прерывистые, захлёбывающиеся всхлипы. Дежурный страж у двери, огромный воин с пустым взглядом, кивком разрешил ей войти, не видя в ней угрозы. Она была никём.
Она вошла и застыла, свиток чуть не выпал из её онемевших пальцев.
Воздух в крыле Повелителя Похоти, Ша'Макла, был густым и липким, словно им дышало нечто огромное и больное. Запах дорогих масел, цветочной пыльцы и человеческих испарений создавал удушливый коктейль, от которого у Миры першило в горле. Она шла по мраморному полу, отполированному до зеркального блеска, и её собственное испуганное отражение плыло рядом, искажаясь в прожилках камня.
Страж у двери, гигант с пустыми глазами, пропустил её внутрь. Дверь была приоткрыта, и из-за неё доносились звуки — не стоны, а тихие, захлёбывающиеся рыдания, прерываемые влажными, шлёпающими ударами.
Покои были огромны, но пространство съедала гигантская кровать, больше похожая на помост. И на этом ложе, под ярким светом магических сфер, разворачивалось действо, от которого кровь стыла в жилах.
Ша'Мал, Повелитель Похоти, полулежал в горе подушек. Его торс, покрытый маслянистым блеском, был испещрён буграми мышц. Он был обнажён, и на его бёдрах, спиной к его груди, сидела женщина. Её тонкая, бледная спина была прижата к его массивной груди, его огромные руки обхватывали её талию, как тиски, приподнимая и опуская её с мощной, неумолимой ритмичностью.