Мадемуазель стояла одна с рыдающими детьми. Зоя кричала: «Сетанка! Сетанка!» Костя звал отца.
Мадемуазель била дрожь. Может, все это из-за нее? Вчера в парке она решилась передать маленькой Сетанке письмо для доктора Базилио, чтобы она незаметно бросила его в почтовый ящик. Вдруг они что-то узнали?
Она замерла, прижав к себе детские головки.
К ней подошел начальник цеха, бледный как полотно.
— Уходите отсюда. Мне не нужны неприятности.
Иван сидел в машине и больше не сопротивлялся.
— А я не ошибся! — сказал коротышка, торжествуя.
У Ивана были выбиты зубы, и кровоточила разбитая губа.
— Но до такой гнусности я бы не додумался. Ты расскажешь нам, что собирался сделать с дочерью товарища Сталина.
Иван Иванович Уланов уже ничего не понимал. Он чувствовал, как по шее что-то течет. Из его рта сквозь осколки зубов вырывались какие-то слова. Прислушавшись, можно было разобрать, как он произносит имя сына и все время твердит: «Как же ты мог?»
15
Разоренный сад
Острова возникли перед Ванго совершенно неожиданно.
Северо-западный ветер принес туман, который стеной встал на пути корабля, до поры скрывая сушу от глаз. Но вот наконец и они — Эоловы острова.
Ванго не знал, по какой случайности эта цепочка из скал, зелени и огня посреди моря стала центром его жизни, точкой отсчета. Восемь каменистых островков и окружающие их подводные рифы были тем местом, где он словно родился заново.
Он притулился под мачтой, обхватив руками колени. Солнце в парусах окрашивало все вокруг в шафрановый цвет. Сидевшая рядом женщина держала деревянный ящик с цыплятами. Она протягивала им палец, и они клевали его. В накидке, прикрывающей голову от солнца, она была похожа на Деву Марию. Вокруг с десяток пассажиров спали, их давно уже не волновала красота горизонта. Ванго искал глазами дымящуюся верхушку вулкана Стромболи.
Дорога оказалась очень долгой. Во Франции, на другом скалистом острове, он обессилел и чуть было не поддался искушению смерти. После прибытия пакетбота в Шербур он чувствовал себя потерянным. Кафарелло умер в Америке, унеся свою тайну в могилу. И теперь Ванго не знал, как жить дальше. Он провел несколько дней в маленьком нормандском городке, бесцельно бродя между портом и вокзалом. Корабли отплывали в Англию, — на любом из них можно было добраться до Шотландии. Но он боялся. Кто знает, что ждет его в Эверленде?
Поэтому Ванго отправился пешком на юг, вдоль моря. Он шел уже много дней, сопровождаемый чайками, забыв о еде и сне. Корка льда хрустела под его ногами. В деревнях дети при встрече с ним пугались.
Глубокой ночью он подошел к подножию скалы Сен-Мишель.
Сильный отлив угнал море за горизонт. Скала возвышалась посреди песчаной отмели, озаренной луной. Вверху вырисовывался шпиль аббатства, черный даже на фоне ночного неба. Ванго поднимался по узким улочкам — одичавший, замерзший. Он подумал: не постучать ли в громадную дверь бенедиктинского аббатства, чтобы попросить приюта, подобно паломнику на пути в небесный град Иерусалим? Но ему стало стыдно. Он не мылся с тех пор, как покинул Нью-Йорк. И не знал, куда должен идти. Он больше походил на опустившегося бродягу, чем на пилигрима. Ванго взобрался на стену и, удерживая равновесие, пошел по крышам. Его тень покачивалась в лунном свете.
Вскарабкавшись по стене монастырской церкви, он отыскал укромный уголок на колокольне и улегся там, вконец измученный, под защитой архангела Михаила.
Ванго казалось, что он теряет рассудок. Он лежал с закрытыми глазами, и ему мерещились какие-то торжественные гимны, пляшущие огни факелов. Он не ощущал холода каменного пола. И едва дышал. Внизу начиналась ночная служба. Вереница монахов с пением вошла в церковь. Ванго чудилось, будто их факелы жгут его изнутри.
У него не было сил пошевелиться. Ему хотелось остаться здесь навеки. Запах ладана одурманивал его. На мгновение Ванго испугался собственного бессилия. Зефиро говорил ему, что нельзя вечно убегать, когда-то все равно придется сделать выбор. Но он гнал от себя любую мысль о сопротивлении. Здесь ему было хорошо, он забыл о своей бесприютности, безвольно сдался холоду и усталости.