Кое-как протиснувшись внутрь, он провалился в подземную галерею, которая почти вертикально уходила вниз. Его подняли два человека. Толстые оплывшие свечи освещали крипту из черной пемзы.
— Они уплыли, — сказал Пиппо, вставая на ноги.
Брат Марко повернулся к тридцати монахам невидимого монастыря. Пиппо Троизи прибавил:
— Я не знаю, кто это был. Он искал Зефиро и Ванго.
Если из пчелиного улья убрать матку, рой вырождается: пчелы перестают работать и дичают.
С тех пор как исчез Зефиро, монахи приуныли. Их не покидал страх. Они ушли из монастыря, предоставив природе медленно стирать следы их пребывания, и укрылись в подземелье. На Пиппо возложили обязанность изображать помешанного Робинзона перед случайными путешественниками.
Их новое убежище называлось «женской крепостью»: в те времена, когда пираты совершали набеги на острова и грабили местных жителей, здесь прятались женщины. Мужчины же оставались на берегу и защищали свои дома. Тридцать монахов в шерстяных рясах сменили женщин под сводами из темной застывшей лавы.
Ночью монахи поневоле думали о них: о матерях, молодых девушках, девочках, которые, подобно им, ждали в темноте, быть может, пели песни и тоже боялись внезапного появления шайки убийц. Все еще не зная, что случилось с Зефиро, они жили в страхе, что к ним кто-то нагрянет.
Но днем братья все-таки выходили наверх. Они забросили огород и сад, вскрыли ульи, пересадили пчелиные семьи в расщелины прибрежных скал. День, когда пришлось открывать загон с кроликами, стал худшим в жизни Пиппо. Он смотрел, как зверьки исчезают в кустах, и еще больше ненавидел этих наглецов. Но, выпустив их на волю, он лишь навлек на себя новую волну кроличьей любви.
Итак, монахи жили, как первобытные люди, занимаясь охотой и собирательством. На заре они выходили из пещеры и отправлялись в одичавший сад за фруктами и в огород за овощами, рвали фиги, охотились на кроликов с луками и стрелами, кормились рыбой и прочими дарами моря. Не оставляли после себя никаких следов. Засыпали землей кострища. По вечерам брат Марко, подвешенный на веревках, собирал в скалах мед, считавшийся целительным средством. И каждый монах получал от него по ложке.
Фруктовые деревья дарили братьям урожай. Но с приходом зимы добывать пропитание становилось все труднее. Море штормило, рыбачить было невозможно. Они ловили птиц, забрасывая на скалы крючки с наживкой. Два раза в неделю маленький отряд мародеров выходил в море и под покровом ночи высаживался на других островах, совершая налеты на амбары и курятники. На следующий день, пропахшие салом и испеченными в золе кукурузными лепешками, они поочередно исповедовались одному из братьев, который, едва закончив трапезу, осенял их крестным знамением и прощал все их грабежи.
На соседнем острове, у себя дома в Полларе, Ванго рассматривал два лежащих на столе предмета. Дорожную флягу и книгу. Он разжег огонь в камине и прикрыл ставни на нескольких окнах.
Только что он сполоснул лицо водой из ведра и теперь вытирался полотенцем, расшитым розами со вьющимися стеблями. Стояла ночь. Уже два дня он обыскивал дом и двор своего детства, чтобы найти хоть какую-нибудь подсказку, оставленную Мадемуазель или ее похитителями. Но нашел только это — книгу под раковиной да металлическую флягу, которая плавала в колодце.
Пустая фляга была закрыта пробкой с железным замком-защелкой. Ее мог бросить в воду какой-нибудь охотник, присевший на край колодца. Фляга как фляга. Никакой тебе весточки от потерпевших бедствие, второпях нацарапанной на клочке бумаги. Только запах окислившегося металла.
На горлышке был выгравирован медведь. Зверь показался Ванго уж очень необычным, и он решил взять флягу с собой. Теперь она лежала перед ним на столе.
Ванго долго рассматривал медведя, вставшего на дыбы.
Вторая находка — книга — оказалась словарем русского языка. Раньше он никогда ее в доме не видел. Впрочем, Мадемуазель много лет прожила здесь без Ванго… Она знала русский и вполне могла купить этот словарь.
Весьма сомнительно, чтобы один из бандитов, похитивших Мадемуазель, явился сюда со словарем вместо револьвера, а уходя, в спешке засунул его под раковину. Эта книга ни о чем не говорила Ванго, но он взял ее в руки, открыл и погрузился в размышления.