Этажом выше в пустом салоне настройщик осторожно закрывал крышку рояля. С четырех часов дня до двух ночи он, скрючившись, лежал внутри и читал молитвы, чтобы убить время. Тело ломило так, что он еле выпрямился. Затем, потянувшись, начал с хрустом разминать пальцы.
У него были грубые руки садовника, а никак не пианиста.
Это был Зефиро.
За его спиной открылась дверь.
— Месье?
Он не обернулся. Какой-то мужчина с опухшим со сна лицом только что вышел из читальни.
— Месье!
— Что вам угодно? — отозвался Зефиро.
— Мы уже прилетели?
Зефиро обернулся. Человек держал в руке газету.
— Сомневаюсь. Полет продлится три дня.
— Это вы потушили мою лампу?
— Нет. Вам бы следовало идти спать.
— Где мы сейчас?
Мужчина направился в другой конец салона. Зефиро тяжело вздохнул. В курительной Этель наконец присела.
— Вы знаете кого-нибудь из пассажиров? — спросила она Пюппе.
— Практически никого. Вы заметили тех двоих, которые притворяются, что не смотрят на вас?
— Нет.
— И вы не замечаете, что здесь все смотрят на вас?
— Нет.
— Женщина в курительной комнате — все равно что негр в немецком дирижабле. Это выглядит так же странно.
Жозеф Пюппе разбудил любопытство Этель. Она слушала его очень внимательно.
— Например, эти двое, которые смотрят на вас чаще других: я уже долго за ними наблюдаю.
— И кто же они такие?
— Представляются норвежцами.
Она окинула их быстрым взглядом. Пюппе почти докурил сигару.
— Вы хорошо знаете Норвегию? — спросил он.
— Нет.
— Я тоже. А жаль. Впрочем, и они не знают.
— Как это?
— Думаю, они никогда не были в Норвегии.
— Почему?
— Потому что они говорят по-русски.
Он отмахнулся от дымного облака, как будто перелистнул страницу. Этель сосредоточенно слушала.
— Я измолотил одного русского в девятнадцатом году на ринге в Бельгии. Клянусь вам, он говорил на том же самом языке, что и они.
— Измолотили?
— Да, сделал из него отбивную.
Зефиро четыре раза негромко постучал в переборку каюты. Дверь открылась. Они с Эскиролем сжали друг друга в объятиях.
— Ненормальный! — сказал Эскироль. — Ты понятия не имеешь, на что нас толкаешь.
— Но ведь мы с тобой поклялись.
Оба помнили о проекте «Виолетта», родившемся в рощице близ деревни Фальба. Тогда, в разгар войны, четверо друзей дали друг другу клятву. Итальянский капеллан, немецкий летчик, французский доктор и стрелок-пехотинец с Берега Слоновой Кости.
— Виктор Волк здесь?
— Вальп здесь, — поправил его Эскироль.
Зефиро кивнул.
— Мне наплевать, как его сегодня зовут.
— Он в своей каюте, внизу. Двое телохранителей по очереди сидят при нем. Он вообще не выходит. Еду ему приносят в каюту.
— А что Эккенер?
— Думаю, все прошло не так уж плохо. Сущий анекдот. Вальп пожал ему руку. Могло быть и хуже, ты ведь отказался посвятить Эккенера в наш план.
— Он бы не стал играть в нашу игру.
— Кто знает, Зефиро…
— Виктор прячется в той большой каюте в глубине гондолы?
— Да. Одна семья с тремя детьми очень хотела занять эту каюту, но я ее отвоевал. Все остальные в его коридоре свободны.
— А как насчет стюарда?
— Ему запрещено входить и к нам, и к нему. Он предупрежден.
— Хорошо.
Эскироль посмотрел Зефиро прямо в глаза.
— Когда это произойдет? — спросил он.
— В последнюю ночь, перед приземлением. Где Жозеф?
— С твоей стороны было неразумно выдавать его за воротилу, промышляющего тяжелым вооружением. Это безумие.
— Ты мог предложить кого-то другого?
— Пюппе хорошо известен своей миротворческой деятельностью.
— Где он? — снова спросил Зефиро.
— Он следит за вторым телохранителем в курительной комнате. Теперь, когда ты вылез из рояля, я могу отпустить старину Пюппе.
Эскироль пошел к двери.
— Принеси мне поесть, — попросил Зефиро.
Он растянулся на полу и закрыл глаза.
— Ты не хочешь лечь в постель?
— Я монах, Эскироль. Я сплю либо на полу, либо в рояле.
Увидев в дверях курительной Эскироля, Пюппе встал.
— Кажется, за мной пришли.
Он взял руку Этель и склонился так низко, что коснулся ее лбом.
— Спокойной ночи, мадемуазель.
Некоторые пассажиры смотрели на них осуждающе.