От прожженных, изрубленных в боях черных доспехов принца за версту разило едкой гарью и драконьим пламенем. А разорванный шелковый плат, грубо завязанный вокруг нижней части изуродованного лица, давно пропитался черной, липкой и спекшейся сукровицей из открывшихся ран.
В самом глубоком, потаенном подвале башни — там, где когда-то надежно располагались самые ценные, закрытые архивы Цитадели и личные, роскошные покои главы могущественного дома Хайтауэров — теперь висела лишь промозглая, удушливая полутьма.
Едкий черный чад с трудом пробивался сквозь узкие вентиляционные продухи в стенах. Бледные лучи луны, смешанные с отсветами пожара, выхватывали из кромешной темноты целые горы сброшенных на пол бесценных свитков, перевернутые массивные дубовые столы и вдребезги разбитые стеклянные флаконы с редчайшими чернилами и снадобьями.
У дальнего, огромного камина, в животном ужасе вжимаясь спиной в холодную, шершавую кладку, сидел человек.
Блистательный Отто Хайтауэр превратился в жалкую, скулящую развалину. Некогда могущественный бывший Десница Семи Королевств, вершивший судьбы тысяч людей, сейчас был облачен в изодранный, густо измазанный сажей и кровью бархатный камзол.
Его некогда ухоженные, благородные седые волосы жалко растрепались и слиплись от пота. Щеки мертвенно запали, обтянув череп, а некогда острые, проницательные карие глаза потускнели. Они покрылись белесой, полуслепой пеленой от едкого дыма, страха и подступившей старости.
Услышав в тишине подвала сухой, неотвратимый лязг металла о камень, старик судорожно, всем телом вздрогнул. Его сухие, старчески дрожащие пальцы с нечеловеческой силой впились в край резного подлокотника перевернутого кресла.
— Хоберт?.. — с трудом вытолкнул из себя бывший Десница. Его голос сорвался на сдавленный, сиплый, лающий кашель. — Хоберт, брат, это ты?.. Ответь! Что там… что сейчас творится на дворе?! Вы смогли сбить этого проклятого дракона?!
Человек в черных, дымящихся доспехах молча сделал еще три тяжелых шага вперед. Он остановился как раз на границе дрожащего огненного отсвета от горевшего у разбитых дверей книжного стеллажа.
Отто напряженно прищурился, отчаянно пытаясь разглядеть незваного визитера сквозь мутную пелену дыма и собственных слез. Но когда испуганный взгляд старика наконец упал на вороненую, знакомую сталь доспехов, на темные шелковые бинты, тщетно скрывавшие гниющие язвы на шее, и на единственный темно-фиолетовый глаз…
Этот глаз смотрел на него из-под подпаленного плаща с таким леденящим, абсолютно нечеловеческим равнодушием, что бывший Десница мгновенно онемел, словно проглотил язык.
Ослабевшие пальцы Отто судорожно, со скрипом соскользнули с деревянного подлокотника.
— Деймон… — одними губами прошептал раздавленный старик.
В этом единственном, выдавленном слове причудливо смешались дикий, первобытный животный ужас и бесконечно глубокая, застарелая ядовитая ненависть.
Порочный Принц хранил могильное молчание. Израненный принц не стал вставать в картинную гордую позу победителя, не издал торжествующего победного клича и не воздел окровавленный клинок над головой в знак триумфа.
Наездник Караксеса просто неподвижно стоял прямо перед своим главным, заклятым врагом, лишь слегка, по-птичьи наклонив голову набок и изучая его.
Отто, превозмогая предательскую дрожь в старых коленях, медленно, с кряхтением попытался выпрямиться, упираясь испачканными ладонями в закопченную стену. В самой глубине его полуслепых, слезящихся глаз внезапно, словно искра, вспыхнул сухой, лихорадочный и безумный огонь отчаяния.
— Ну что, ты пришел… ты прилетел сожрать меня заживо, проклятый Порочный Принц? — злобно прохрипел бывший Десница. На его бледных, искусанных в кровь губах медленно расцвела страшная, откровенно глумливая ухмылка обреченного. — Ты наивно думаешь, что ты победил в этой игре?! Просто посмотри на себя, жалкий Таргариен! Ты же превратился в гниющую, смердящую тушу!
Старик зашелся в злобном лающем смехе, брызжа слюной.
— Твое хваленое красивое лицо сгнило от яда, твоя ручная королева сгорела в огне Ада, а твой слабовольный король-брат проклял тебя перед своей смертью!
Деймон даже не шелохнулся. Единственный зрячий глаз Наездника оставался абсолютно неподвижным, не моргающим, словно был искусно выточен мастером из куска темного, холодного валирийского стекла.