— Я свято верила, что ты мой единственный, справедливый бог, Деймон… — с упреком прошептала она, и её большие карие глаза вновь вспыхнули тем самым фанатичным, слепым и греховным огнем. — Я без остатка отдала тебе свою девичью честь, свою бессмертную душу и, в конце концов, свою жизнь… А ты в ответ просто превратил меня в слепое орудие, в отравленный кубок с ядом. Ты хладнокровно подарил мне страшную смерть прямо из своих собственных рук…
— Алисента, прости… — виновато прохрипел Наездник Караксеса.
Его левая рука судорожно, ища утешения, прижалась к бронированной груди, где под холодным панцирем надежно покоился её израненный, сломанный изумрудный крестик.
Но молчаливые призраки всё не останавливались. Из клубящейся темноты один за другим выходили десятки, сотни знакомых и незнакомых людей.
Там были порубленные в боях Золотые Плащи; казненные без суда старые мейстеры; растерзанные, ни в чем не повинные слуги замка. Там стоял подло убитый Корлис Веларион с зияющей дырой в пробитой груди, и даже маленькие принцы-наследники с навсегда застывшим в детском взгляде немым упреком.
Все они плотным кольцом смыкались вокруг высокого Железного Трона, молча, не отрываясь глядя на человека, который так долго и упорно воздвигал свое дутое величие исключительно на их сломанных костях.
И самой последней из плотной дождевой пелены уверенно шагнула принцесса Рейнира.
Она была невыразимо прекрасна той самой юной, дерзкой и беспечной красотой, которую он так отчетливо помнил в день их памятной встречи у ветреного берега Узкого Моря. На ее тонких руках не было ни капли пролитой крови, а на роскошном серебряном платье не темнели страшные следы от ядовитого арбалетного болта Безликих.
Наследница гордо остановилась у самой первой каменной ступени эстрады, слегка, по-птичьи наклонив голову набок и внимательно рассматривая его с печальным, очень горьким и всепрощающим милосердием.
— Ну вот, ты и победил абсолютно всех, мой дорогой дядя, — очень тихо, нараспев проговорила она на Высоком Валирийском. Голос её в тишине звучал кристально чисто, словно легкий звон драгоценного хрустального кубка. — Ты наконец-то воссел на свой желанный трон. У тебя больше нет и не предвидится соперников в этом мире. Скажи же мне теперь честно, наш великий Защитник… какова же на вкус эта абсолютная власть?
Деймон обреченно закрыл свой единственный глаз.
Из его разорванной груди вырвался глухой, протяжный и абсолютно нечеловеческий стон боли и отчаяния. Все его многолетнее нарциссическое великолепие, весь его хваленый светский цинизм и непробиваемая уверенность в собственной божественной непогрешимости в этот миг окончательно рассыпались в жалкую пыль. Одинокий Палач остался стоять с абсолютно нагой, беззащитной душой перед нелицеприятным судом собственных страшных грехов.
Он наконец-то с кристальной ясностью понял истинную, непомерно страшную цену своей долгой, кровавой игры. Он всю свою жизнь маниакально стремился доказать всему миру свою исключительную уникальность. Доказать свое незыблемое право безнаказанно распоряжаться чужими судьбами. А в итоге, по иронии судьбы, стал лишь слепым, разрушительным инструментарием для уничтожения абсолютно всего, что было ему по-настоящему дорого в этой жизни.
— Я… я ведь действительно любил вас всех… — жалким шепотом сорвалось с запекшихся, почерневших губ принца.
Слова прозвучали сухо, надрывно, с новой порцией густой крови, брызнувшей прямо под холодную ткань серебряной маски.
— Ты всегда любил лишь свое собственное, идеальное отражение в наших любящих глазах, Деймон, — очень тихо, с ноткой печали отозвался призрак Рейниры, медленно, словно дым, тая в сером дождевом тумане. — И теперь, когда нас больше нет… здесь остался только холодный пепел.
Толпа безмолвных призраков начала стремительно растворяться в воздухе, бесследно утекая вместе с мутными струями воды сквозь зияющие проломы в полу.
Деймон с трудом открыл единственный глаз. Тронный Зал снова был абсолютно пуст и безжизнен. Лишь холодная дождевая вода монотонно, успокаивающе стучала по древнему камню.
Где-то далеко за толстыми стенами замка, на залитом кровью подъемном дворе, неожиданно раздался самый последний, жалобный и угасающий рев Караксеса. Огромный Кровавый Змей, вконец истощенный многочисленными ранами и губительной, отравленной кровью своего непутевого наездника, с хрипом сделал свой последний, тяжелый вдох и навсегда затих у главных ворот Твердыни Мейгора.