Принц подхватил её легко, одним текучим движением, и усадил на край тяжелого дубового стола, безжалостно разбрасывая в стороны свитки и тутовые книги. Алисента тихо ахнула, когда его ловкие пальцы без труда расстегнули верхние пуговицы ее строгой серебряной застежки, обнажая алеющие ключицы.
— Деймон… — впервые в жизни назвала она его по имени, забыв обо всех протоколах приличия.
— Запомни это чувство, — его горячие губы скользнули ниже по её шее, вырывая из груди девушки судорожный, сладкий стон. — Запомни, кому отныне принадлежит твой вздох, твоя покорность и твоя преданность. Когда ты через час пойдешь к Визерису… ты будешь мило улыбаться ему. Ты будешь ласково гладить его по руке. Но думать, каждую секунду думать ты будешь только обо мне.
Он действовал на грани — отточенно, страстно, с неумолимой грацией существа, привыкшего брать абсолютно все, что пожелает. Сдавленный шепот на древнем валирийском вплетался в затуманенное сознание Алисенты, выжигая прежний страх и заменяя его совершенно иным, темным и порочным восторгом. Она без сопротивления тонула в этом новом для нее ощущении полнейшей подконтрольности, добровольно отдавая ему инициативу, отдавая себя без остатка.
Они провели в полумраке запертых покоев долгое время, давно потеряв счет минутам. В этой яркой вспышке страсти больше не осталось места для благочестивой, скромной дочери Десницы — родилась женщина, окончательно переступившая черту и присягнувшая новому, истинному хозяину своей судьбы.
Когда Деймон наконец нехотя отстранился, Алисента сидела на столе, тяжело, загнанно дыша. Ее каштановые волосы растрепались, щеки пылали ярким румянцем, а платье находилось в живописном беспорядке. Взгляд девушки был туманным, влажным, полностью потерявшим прежнюю зажатую строгость.
Таргариен неторопливо поправил кружевные манжеты, глядя на нее сверху вниз с чувством глубокого удовлетворения. Еще одна ключевая, идеальная фигура на его политической доске успешно сменила цвет.
— А теперь, — Деймон чуть наклонился и запечатлел на ее припухших, влажных губах еще один, короткий, но собственнический поцелуй, — приведи себя в порядок, милая Алисента. И иди к королю. Сядь рядом, возьми за руку и расскажи, как сильно ты соболезнуешь его тяжелой утрате. А завтра не забудь тайком шепнуть мне на ухо всё, абсолютно всё, что он тебе ответит.
Девушка плавно спрыгнула со стола. Её ноги слегка подрагивали, но в глубине карих глаз больше не было затравленного страха перед будущим. Она торопливо поправила складки платья, дрожащими пальцами застегнула непокорные пуговицы и посмотрела на принца с немой, щенячьей, фанатичной преданностью.
— Как прикажете… мой принц, — тихо, но абсолютно твердо произнесла она.
Сделав глубокий, успокаивающий вдох и поправив волосы, дочь десницы направилась к выходу, готовая играть свою новую роль.
Деймон остался один в уютной тишине комнаты. Он неспешно подошел к столику, налил себе полный кубок терпкого арборского золотого и, сделав долгий, приятный глоток, тихо усмехнулся в пустоту покоев. Партия против великого комбинатора Отто Хайтауэра с каждым ходом становилась все более и более увлекательной.
Глава 2
Утренний туман над устьем Черноводной еще даже не начал рассеиваться, а в личных покоях монарха уже стоял густой, удушливый запах жженого воска, терпких травяных отваров и кислого винного перегара. Визерис сидел у незажженного камина, плотно закутавшись в тяжелый бархатный халат. Напротив него, небрежно опершись о спинку резного кресла, стоял Деймон.
Правитель смотрел на младшего брата сухими, глубоко запавшими глазами. В них, сквозь тупую, изматывающую боль недавней утраты, впервые за долгое время пробивалось нечто поразительно похожее на искренний стыд.
— Я тяжело согрешил перед тобой вчера, Деймон, — тихо произнес государь, судорожно стискивая пальцами ножку оловянного кубка. — Отто уверил меня… Боги, да весь Совет шептался по углам! Эти стервятники утверждали, что ты жаждешь моей короны. Что насмехаешься над моим горем в борделях. А я, как последняя наивная овца, поверил их ядовитым речам, а не собственной крови.
Принц едва заметно улыбнулся. Лишь уголками губ, тщательно сохраняя во взгляде безупречную, глубокую печаль несправедливо обвиненного. Какая легкая, почти детская работа.
Визерис отчаянно жаждал быть обманутым. Сломленному королю жизненно требовалось переложить неподъемный груз вины за семейный разлад на чьи-то чужие плечи, и лорд Отто Хайтауэр подошел на эту незавидную роль просто идеально.