— Заткнись! — в ярости рявкнул принц, до побеления костяшек вцепившись пальцами в хрупкие плечи умирающей. — Слышишь меня, Алисента?! Открой глаза! Смотри на меня!
Девушка судорожно, ломаясь в жуткой конвульсии, дернулась в его сильных руках. Её тонкие, изящные пальчики, еще этим ясным утром ласково гладившие изумрудный бархат, теперь с нечеловеческой, дикой силой впились в окровавленные манжеты Командующего.
Она с неимоверным усилием подняла на него меркнущий взгляд. В её затуманенных от невыносимой, сжигающей боли глазах не было ни капли страха перед подступающей смертью. Не было там и укора или обиды.
В них всё так же ярко горел тот самый фанатичный, доведенный до абсолютного безумия огонь первобытной, греховной верности. Верности мужчине, который заставил её навсегда отречься от родного отца и безжалостно растоптать собственную душу.
— Деймон… — с жутким свистом вытолкнула она из запекшихся, стремительно чернеющих губ.
Каждое крошечное слово давалось ей с влажным, кровавым кашлем.
— Мой… мой принц…
— Я здесь, с тобой, — отчеканил Наездник Караксеса, низко склоняясь к самому её искаженному лицу.
Его раздутый нарциссический гений прямо сейчас бился в беспомощных судорогах. Великий полководец, привыкший холодно просчитывать каждый шаг наперед, играючи вершить судьбы целых королевств и одним жестом отдавать приказы армиям, оказался абсолютно, жалко бессилен.
Ни его легендарная «Темная Сестра», ни горы золота в казне, ни две тысячи преданных Золотых Плащей, ни даже испепеляющее пламя Караксеса не могли остановить этот страшный, неумолимо тикающий отсчет чужой смерти.
— Я… я сдержала клятву… я сохранила твой секрет… — едва слышно прошептала Алисента.
На её обезображенном мукой, покрытом некротическими пятнами лице на короткую секунду пробилось бледное подобие той самой кроткой, безупречной улыбки, которую он так любил ломать и подчинять себе.
— Наш Эйегон… воспитай его… воспитай настоящим драконом…
— Алисента, нет! Не смей! — вырвалось у него — сухо, дико, совершенно без привычного светского лоска.
— Ты… ты мой единственный бог, Деймон… — сдавленно, с последним глотком воздуха выдохнула молодая королева.
Её сведенные судорогой пальцы сжались на его запястье в самый последний раз — и безвольно обмякли, скользнув по шелку. Карие глаза окончательно остекленели, пусто уставившись в роскошный расписной потолок Твердыни Мейгора. Тяжелая голова беспомощно откинулась на окровавленный рукав Порочного Принца.
Вокруг стремительно разрастался оглушающий Ад. Визерис надрывно вопил, срывая голос и биясь в истерике на крепких руках у гвардейцев. Рейнира безутешно рыдала, в ужасе прижав ледяные ладони к губам, а именитые лорды выли и молились от пронизывающего страха.
Но сам принц уже ничего этого не слышал. Он сидел на коленях посреди разоренного пиршественного зала, отрешенно удерживая на руках мертвую, выжженную ядом изнутри женщину. На его длинных пальцах стремительно стыла и чернела её густая кровь.
И именно в этот проклятый миг до воина с сокрушительной, пробирающей до самых костей леденящей ясностью дошла вся полнота произошедшей катастрофы.
Этот изящный кубок предназначался ему. Этот древний яд должен был сжечь его собственные кишки. Но он — непревзойденный кукловод, непогрешимый гений и самоуверенный гордец — собственными руками, с ленивой барской улыбкой передал эту страшную смерть женщине, которая слепо боготворила его больше собственной жизни.
Он сам, по собственной воле, жестоко убил свою самую преданную марионетку.
В широкой груди Защитника Королевства — там, где долгими годами висел непробиваемый стальной панцирь цинизма и надменного превосходства — что-то с сухим, страшным треском лопнуло.
Впервые за всю свою бурную жизнь опытный интриган почувствовал не привычный спортивный азарт, не ледяную, расчетливую ярость, а глубокую, абсолютно черную, как морская бездна, и острую, как валирийская сталь, горечь безвозвратной потери.
Таргариен медленно, словно сломанная кукла, наклонился и прижался горячим лбом к стремительно холодеющей щеке Алисенты. Он зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли кровавые круги, а его сильные плечи едва заметно, предательски задрожали.
Красный Замок онемел, словно с головой погрузившись в тяжелый, душный траурный саван. Наглухо закупоренные подземелья, запертые на все засовы тяжелые ворота и выставленные двойные кордоны Золотых Плащей превратили просторную Твердыню Мейгора в неприступную, жуткую тюрьму.