После страшной, мучительной гибели Алисенты и последовавшей за ней кровавой, бессмысленной вакханалии, устроенной обезумевшим братом, Визерис окончательно сломался. Прежний, пышущий здоровьем румянец навсегда сошел с его доброго лица, уступив место восковой, пугающей смертельной бледности.
Но тяжелее всего мягкосердечному королю давалась мысль о Деймоне. Тот человек, которого государь долгие годы считал своим единственным защитником, мечом и нерушимой опорой, на глазах превратился в дикого, ослепленного паранойей безумного палача, методично сжигающего собственный замок изнутри.
Тяжелая, обитая железом дубовая дверь тихо, почти беззвучно отворилась.
В мрачную комнату неслышно скользнул слуга в простом, неприметном сером свитшоте королевских уборщиков. Это был щуплый юноша с постоянно опущенным взором. В тонких руках он бережно нес тяжелый серебряный поднос со свежими, спелыми фруктами и запотевшим кувшином с теплым мятным отваром.
— Я же просил… никого не впускать и не тревожить меня, — сухо, даже не поворачивая седой головы, глухо проговорил Визерис, пытаясь трясущимися пальцами приладить миниатюрное крыло дракона к одной из белых башен.
— Тысячекратно простите меня, Ваше Величество, — раздался тихий, почти шелестящий голос слуги. — Я лишь осмелился принести ваш целебный отвар. И… еще личные вещи усопшей королевы, которые стражники приказали немедленно вынести из ее опустевшей гардеробной.
Визерис болезненно замер. Одно только слово «королева» отозвалось в его груди такой тупой, невыносимо ноющей болью, что перехватило дыхание.
— Просто оставь всё на столе и уходи, прочь, — прошептал раздавленный монарх, крепко зажмурив воспаленные глаза.
Слуга покорно склонился в глубоком, глухом реверансе, бесшумно поставил поднос на дубовый стол и так же тихо, словно тень, выскользнул за тяжелую дверь. Железный засов защелкнулся с едва уловимым, сухим и окончательным щелчком.
Визерис тяжело, опираясь на подлокотники, поднялся с кресла. Ослабевшие ноги слушались его из рук вон плохо. Едва переставляя стопы и шаркая по ковру, король медленно подошел к столу, намереваясь сделать хотя бы глоток воды, чтобы смочить пересохшее горло.
Рядом с серебряным подносом сиротливо лежала небольшая, изящная шкатулка из резного, отполированного эбенового дерева. Она была аккуратно перетянута тонкой шелковой зеленой лентой. Это была любимая шкатулка его Алисенты.
Длинные пальцы короля предательски дрогнули. С невыразимой нежностью и глубокой, рвущей сердце тоской вдовец монарх развязал зеленый узел и откинул легкую крышку. Он искренне ожидал увидеть там привычные женские мелочи: богато украшенные молитвенники, любимые жемчужные нити или сухие, ароматные лепестки роз, которые она так любила.
Но на бархатном дне шкатулки плотной стопкой лежали свернутые письма.
Десятки писем, туго перевязанных тонкими серебряными нитями. А рядом с ними, тускло поблескивая в полумраке, покоился изящный валирийский кулон из темной, узорчатой стали. Точно такой же, какой его брат Деймон когда-то давно подарил маленькой Рейнире. Чуть поодаль лежал сломанный пополам изумрудный крестик.
Визерис с искренним недоумением нахмурил седые брови. Он сглотнул ком в горле, протянул дрожащую руку и неловко развернул первый попавшийся пергамент.
Изящный почерк был ему безупречно знаком. Это несомненно был почерк Алисенты, выводящей каждую букву с присущей ей старательностью. Но сами строки… строки, старательно выведенные ее тонкой рукой, заставили больное сердце короля пропустить первый, сокрушительный удар.
«…Он снова, в который раз, тайно приходил ко мне этой ночью. Его грубые прикосновения ломают мою волю, его жаркие поцелуи безжалостно выжигают во мне абсолютно все, чему меня с детства учил отец. Я покорно сплю в холодной постели Визериса, но давно принадлежу всеми своими помыслами и измученной плотью только ему одному. Деймон строго повелел мне молчать. Он сказал, что Эйегон и Эймонд — его кровь, и они будут слушать только его слово… Я страшная грешница, но я абсолютно бессильна перед Порочным Принцем…»
Визерис резко, со свистом перестал дышать.
Спертый воздух в покоях мгновенно стал невыносимо плотным, тяжелым, словно расплавленный, кипящий свинец. Бескровные губы обманутого короля побелели. Он лихорадочно, с диким, нарастающим нечеловеческим ужасом в распахнутых глазах начал судорожно разворачивать один за другим другие свитки.