Таргариен, словно обжегшись, резко разжал пальцы. Его рука бессильно опустилась вдоль туловища. Каждое слово принцессы разило куда острее валирийской стали, нанося его сокрушенному, жалкому эго окончательный, смертельный удар.
Он действительно остался один. Абсолютно, полностью один посреди созданного им же самим дымящегося пепелища.
На кроваво-красном закате над обреченной столицей гулко загудели тяжелые набатные колокола Великой Септы Бэлора.
Медный, тяжело и мерно ухающий гул раскатился над грязными крышами Блошиного Конца, заставляя перепуганных птиц стаями срываться со шпилей. С южной стороны, вдоль извилистого Королевского Тракта, зловеще поднимались исполинские тучи пыли.
Вангард огромной южной армии — десять тысяч закованных в броню копьеносцев Простора, закованные в латы рыцари Староместа под знаменами с горящей башней и тяжелая кавалерия Штормового Предела — неумолимо вышел к подножию холмов. Их бесчисленные костры ярко освещали темнеющий горизонт, смыкаясь в зловещее, непробиваемое кольцо вокруг столицы.
Осада Королевской Гавани началась.
Деймон Таргариен вышел на самую высокую, обдуваемую ветрами галерею Твердыни Мейгора.
Холодный ветер с моря яростно трепал его черный, насквозь прожженный дымом плащ. Серебряная маска надежно скрывала его изуродованное ядом лицо, а в правой руке привычно, успокаивающе поблескивал валирийский клинок «Темной Сестры».
Далеко внизу ревел голодный, обреченный на гибель город. На горизонте плотным кольцом смыкались бесчисленные армады врагов. В огромном замке за его спиной висела глухая тишина склепа, где покоились те, кого он любил и кого лично, своими руками завел на эшафот.
Из грозовых туч прямо над замком с громовым, сотрясающим камни клекотом спустился Кровавый Змей. Свирепый Караксес опустил огромную, покрытую шрамами шею на парапет рядом с наездником. Зверь преданно уткнулся алой чешуйчатой мордой в его стальную перчатку.
В желтых, разумных глазах зверя отражалось то же самое сумасшествие и черная горечь, что сейчас жгли пустую душу его господина.
Деймон медленно, с нежностью провел ладонью по раскаленной чешуе дракона и очень тихо, безжизненно усмехнулся:
— Ну что ж, старый друг… На этом свете остались только ты и я. Давай устроим им всем последний, грандиозный пир.
Глава 17
Густой, едкий и удушливый дым плотной пеленой затянул небо над Королевской Гаванью еще до восхода солнца. Казалось, будто сам рассвет отказался приходить в этот обреченный город. Армия Юга, взявшая столицу в стальное кольцо, еще ночью зажгла свои метательные машины.
Огромные, неповоротливые требюше Простора и Штормовых Земель день и ночь, без единой передышки, отправляли через пробитые городские стены смертоносный груз. В жилые кварталы летели тяжелые каменные голыши, расплескивающиеся бочки с кипящей, горящей смолой и разлагающиеся туши скота, сеющие заразу.
На узких, грязных улицах Блошиного Конца уже полыхали целые кварталы, превратившись в огромный погребальный костер. Истошные крики заживо сгорающих людей, оглушительный треск ломающихся стропил и надрывный, полный ужаса плач потерянных детей сливались в единый, непрерывный гул. Этот звук напоминал бесконечный, многоголосый стон самого Ада, вырвавшегося на поверхность.
Высоко в затянутых дымом небесах над пылающим городом неутомимо реял Кровавый Змей. Караксес стремительным, смертоносным камнем пикировал из низких облаков, оглашая раскаленные окрестности яростным, вибрирующим боевым клекотом.
Огненный поток первозданного валирийского пламени с ревом накрывал громоздкие осадные башни лорда Хоберта Хайтауэра. Драконий огонь в мгновение ока превращал толстые сосновые бревна и обтянутые сырыми воловьими шкурами щиты в гигантские пылающие костры. Сотни южных солдат сгорали заживо, в слепой панике бросаясь с высоты прямо в глубокие рвы, но на место погибших тут же, словно безликая саранча, вставали тысячи новых воинов.
Деймон Таргариен намертво, до хруста в суставах прижимался к кожаным поручням своего седла. Глубоко под стальной личиной его изуродованное лицо горело от непрекращающейся, изматывающей лихорадки. Страшная, отравленная рана на шее пульсировала тупой, невыносимой болью, отдающей в каждый нерв.
Но обезумевший Палач совершенно не чувствовал физической усталости. В его широкой груди больше не осталось ни страха, ни сомнений — лишь ледяная, выжженная до самого дна, абсолютная ярость.