Дживан не слушал. Он наблюдал и фиксировал: вот Нурик из третьей палаты замер и вглядывается в притолоку. Что-то там видит своё. Хотя утверждал, что галлюцинации прекратились… А если бы голоса приказали ему поджечь дверь — послушался бы? Свободно. Нурик у нас получал трифтазин… дозировка?.. Так, у Нурика дозировочку посмотреть…
Вон Гася еле идёт: ноги такие тяжёлые, что он их не поднимает, а переволакивает, как на лыжах… Гася? Нет, у Гаси этой ночью был приступ…
Костя Суслов, наоборот, поднял длинную ногу, как аист: высматривает, куда наступить. Решился! Быстро, на цыпочках, перебежал коридор, как будто реку по льдинам, и встал навытяжку перед последней, пятой кроватью.
На дальней койке спиной к Дживану полусидел пациент: было видно коричневую щеку, плечо в яркой футболке, квадратное лоснящееся от загара колено. Костя сделал несколько замысловатых, возможно магических, жестов. Донеслось нечто вроде «ми-ло-сти-по-ве-ле-ва…» Коричневое колено описало в воздухе полукруг, лежавший легко приподнялся, опустил ноги на пол и оказался в профиль к Дживану. Уже одно это плавное перемещение — взмах-подъём-поворот, — исполненное лениво и в то же время компактно и точно, выглядело необычно по сравнению с неуверенно-скованными движениями большинства мизераблей. Обладатель коричневого колена и внешне разительно отличался от остальных, жёлто-пергаментных и бледно-синюшных. Это был юноша лет восемнадцати, невысокий, но пропорционально сложённый, с красивым восточным лицом.
Дживан почувствовал, как внутри шевельнулась та самая ярость, которая несколько дней назад заставила его бушевать в минимаркете; та же ярость, с которой он час назад мечтал с хрустом сломать нос младшему скобарю. Дживана всегда возмущало неравноправие. В стационаре было положено находиться в пижаме. Денису Евстюхину разрешили собственную рубашку с карманчиками — как особую привилегию, за общественную активность. Гасе оставили собственные штаны — просто за неимением, не выпускали пижамных штанов такого размера. А на малолетнем паршивце, с которым сейчас разговаривал Кардинал, вообще не было никакой больничной одежды: цветная футболка и шорты. За какие такие заслуги, позвольте спросить? С какой стати?
Красивого юношу звали Амин. Его родного отца, Миро Шамоевича Шамилова, весь город Подволоцк знал по имени — Миро или просто Мир. Ему принадлежали торговые центры «Мебельный мир», «Дачный мир», «Электронный мир», «Мегамир» и несколько магазинов поменьше, «миры» плитки, обуви и т. д. Пожилой и — по меркам Подволоцка — несметно богатый отец никогда не навещал сына в больнице. Мать время от времени забегала. Она совсем не была похожа на мать взрослого сына — в лучшем случае, на сестру-близнеца. По городскому преданию, Миро выкрал её прямо с конкурса красоты, когда ей было не то семнадцать, не то пятнадцать. Жениться — нет, не женился, зато подарил трёхкомнатную квартиру. Рассказывали, что Миро предлагал сыну отдельную жилплощадь и долю в бизнесе, но тот остался с матерью, к которой относился скорее как к бестолковой подружке. Вместе с ней зашибал. А также нюхал, курил и глотал всё подряд. Уже трижды попадал сюда, в психоневрологическое отделение…
На сей раз дело не ограничивалось абстиненцией. Будучи, как обычно, под кайфом, Амин с дружками угнал чужую машину. Подобное с ним случалось и раньше, сходило с рук: Миро умел делать дела, умел и заминать. Но сейчас — по сплетням, «не ту машину угнали»: якобы «ауди» была набита какой-то спецсвязью, и с перепугу обдолбанные угонщики её сожгли. С дружков уже снимали показания в городском СИЗО, а Шамилова-младшего оперативно упрятали в дурку. Скорее всего, Миро договорился с директором ЦРБ; может быть, и Тамаре кусочек перепал. Дживану претило не то, что все, кроме него, заработали — тапш, дашбаш, дело житейское, — Дживана бесил пиетет, окружавший восемнадцатилетнего сопляка. Даже тётя Шура, которая одинаково костерила всех мизераблей, Амину не говорила ни слова. Дживан, напротив, взял с Шамиловым-младшим пренебрежительный тон, называл его «инфант», «инфант-террибль». Паршивец, однако, по большей части молчал, никакого особенного чванства за ним не наблюдалось. Почти каждый день его навещала девушка, заметно старше Амина, лет, может быть, двадцати пяти, не классическая красавица, как его мать, но очень живая, смешная и привлекательная. Иногда мать и девушка являлись вместе, мать выглядела, пожалуй, моложе. Мать обычно была налегке, девушка таскала паршивцу сумки с едой… Первые дни его держали в надзорной палате — туда, по правилам, помещали каждого новоприбывшего, — а вчера или позавчера, пока Дживана не было в отделении, инфанта перевели в коридор.