Сейчас, после того как Костя отвесил ему поклон, будто обмахнув линолеум невидимым плюмажем, Амин что-то поднял со своей койки и дал Кардиналу. Схватив добычу, тот перебежал коридор, уселся на стул рядом с надзорной палатой, почти напротив Дживана, и напустил на себя светский вид, словно он на бульваре де Монпарнас: забросил нелепую голенастую ногу за ногу, откинул нелепую голову с выставленными ушами, и на прямых руках раскрыл перед собою журнал.
Это был именно тот журнал с испанским принцем на обложке. Дживана кольнуло: он сам, взрослый сорокалетний мужчина, квалифицированный медицинский работник, дежуривший по двенадцать, а иногда все пятнадцать смен в месяц, не позволил себе купить… а паршивец шутя подарил первому встречному — настолько для него были ничтожны эти двести с чем-то рублей, таким они для него были плевком…
«А вот ты, милый мой, и поджёг!» — вдруг осенило Дживана.
В следующее мгновение грузная санитарка с удивительной для её комплекции резвостью вскочила со стула и, как могла, вытянулась во фрунт: дверь распахнулась, в лечебный отсек вошла заведующая отделением.
— Уже разносим, Тамара Михална, готовимся к ужину… — залепетала тётя Шура.
Не удостоив её взглядом, Тамара бросила:
— Дживан Грантович, идём.
Очевидно, Тамара ещё раньше успела понять, что санитарка под мухой, но, как Дживан и просчитывал, не имела возможности сказать это открытым текстом: пришлось бы уволить, а заменить было некем, и т. д., и т. д., — поэтому тётя Шура временно перестала существовать. Широким печатным шагом заведующая прошла до конца коридора, Дживан за ней.
— Видал безобразие?! — провозгласила Тамара, указывая на пятно сажи. Вставила ключ и открыла свою высокую дверь с резными филёнками.
Больше тридцати лет комната принадлежала Владимиру Кирилловичу. Считалось, что это лучший кабинет в ЦРБ. Здесь пахло именно так, как должно было пахнуть в старорежимном, давным-давно обустроенном кабинете: кожей и книгами, — хотя шкафы были заставлены по большей части папками с историями болезни, а просторный диван был обит не кожей, а дерматином. Вот кресло действительно было начальственное, настоящее — и заскрипело так, как скрипит натуральная кожа, когда Тамара со стонами облегчения принялась стаскивать сапоги. Юбка слегка задралась, мелькнули сильные икры.
Дживан сделал движение к двери:
— Я подожду в коридоре, Тамара Михайловна?
— Сядь, некогда, — прокряхтела Тамара из-под стола, надевая туфли. И сразу принялась жаловаться: — Ножкой на меня топнул, ты представляешь?! Ну я ему дала прикурить… — с этими словами Тамара и вправду вытащила из сумочки свои тонкие сигареты и прямо здесь же, сидя за столом, закурила.
— Что это вы себе позволяете, Тамара Михайловна?
— Безобразие, Дживан Грантович. Плохо себя веду. Будь лапой, открой окно: ноги гудят…
Дживан, немного помедлив, встал и приоткрыл оконную створку. От «лапы» его покоробило так же, как давеча от «целую». Не будь Тамара его начальницей, Дживан, может, и не стал бы возражать против «лапы»: Тамара держалась в форме, только в самое последнее время в её гардеробе появились твёрдые жилетки, вроде жокейских. В ней вообще было что-то конноспортивное: она бы отлично смотрелась берущей препятствие за препятствием.
— Что это за мужик вообще?.. — продолжала Тамара немного спокойнее. — Прямо руки трясутся…
— Из-за пожара в Новгороде?
— Да, да, да! У вас, говорит, перегружено отделение, немедленно разгружайте. А куда я их дену всех? Я вообще не обязана… Ножкой на меня будет топать…
«Обязана, уважаемая, кто же обязан, если не ты?» — подумал Дживан, но промолчал. Нельзя было женщину ставить начальником. Вот она фыркает — а разве при Владимире Кирилловиче такое бывало? В палатах койки стоят вплотную, еле протиснешься; коридор заставлен, как в полевом госпитале. Так что фыркай не фыркай…
Психиатрия всегда отличалась слабой ротацией пациентов. Больные здесь жили долгими месяцами, а некоторые — годами. Кого-то родственники отказывались забирать. Кому-то некуда было деваться: вот Виля, в сущности, бомжевал. Бесперспективных больных — таких, например, как Полковник — разрешено было переводить в Колываново простым внутренним распоряжением за подписью замглавврача. Дживан хорошо представлял себе этот росчерк, напоминавший пружинку: вжик, дзынь, — закутанного Полковника вывели бы на крыльцо, посадили в «буханку» — и освободилась бы койка в первой палате…